Харам, стр. 22

— Привет.

Мама, как обычно, не ответила и продолжала смотреть во двор взглядом, которым в прежние годы провожала своих коров в последний путь на мясокомбинат. Зурида протянула ей пакет и конверт.

— Держи. Фатима передавала. Деньги и вещи.

Обычно при упоминании сестры мама немного смягчалась и произносила что-нибудь вроде «моя девочка» или «храни ее Всевышний». Черта между Зуридой и Фатимой существовала всегда, но до того, как Зурида познакомилась с Казбеком, черта была чем-то вроде разметки на дороге, а теперь превратилась в горную пропасть. На этот раз мама, кажется, решила играть в молчанку до конца.

Зурида потянулась и положила вещи на тумбочку под вешалкой.

— Я опять была у врача. Мне советуют лечь в больницу. Без диагноза. Я говорила тебе про волосы? А про зубы? Смотри. — Зурида открыла рот и покачала пальцами верхние резцы.

Мама продолжала смотреть во двор, как будто ничего не видела и не слышала.

— Мама!

Она молчала.

Одна нога в могиле, а другая — на банановой кожуре.

— Мама! Молоко превратилось в гной с кровяными прожилками. Я кормлю ребенка кашами, от которых его обсыпает. И все это только потому, что я вышла замуж за человека, который почему-то не понравился отцу. Причем просто не понравился. Безо всяких причин. И все это три года назад. Тебе не кажется, что это слишком? А? Нет, серьезно. Просто ответь.

Зурида переступила порог. Лицо мамы вытянулось, и край косынки под подбородком мелко задрожал, как будто ее обдало холодом. Мама отступила на два шага и села на табуретку. По-прежнему молча.

— Мне нужен Ахмед. Скажи мне, как его найти.

Загорелые цыплячьи пальцы теребили край халата. Губы вытянулись в тонкую, мелко дрожащую, упрямую нитку. Он все равно сожрет тебя, Зурида. Он любит тухленькое.

Молчание. Упрямое животное молчание.

— Ладно, — она отступила обратно за порог, — я пойду. Когда меня будут хоронить, ты вспомнишь вот этот самый момент. Этот наш с тобой разговор. Надеюсь, что вспомнишь. Вспомнишь, что я просила тебя помочь, а ты молчала. И кто-нибудь обязательно спросит тебя, отчего умерла твоя дочь.

Зурида разрыдалась, хлопнула дверью и спустилась по ступенькам вниз.

Три ложки смеси на сто пятьдесят миллиграмм воды. Больше не нужно звонить Зуриде или читать инструкцию на банке, он помнит все твердо, как наставления деда. «Переломил ружье, вставил патроны, закрыл ружье». Накрутил соску, взболтал, капнул две капли себе на руку, чтобы не обжечь ребенка. Видел бы дед — предложил бы сменить штаны на юбку.

Казбек отдал бутылочку сыну, потом достал из духовки сковороду. Не торопясь — для подтягивания свистящего ремешка на генераторе было поздно, как и для любых других дел, которыми он засыпался выше крыши. Разве что покормит собаку и подожжет кучу мусора в огороде. Но это позже, когда придет жена.

Жир шумно шкворчал на сковородке, и Казбек прислушивался в ожидании стука в дверь или щелчка замка, когда раздался телефонный звонок.

— Салам алей кум, брат. Как оно?

Где-то рядом с Азаматом громко играла музыка и пьяные голоса, перекрикивая друг друга, орали песни.

— Все хорошо, брат, — ответил Казбек, — все хорошо.

Вторую неделю он не мог закончить культивировать кукурузу. Позавчера пропала овца, которую он так и не нашел. И самое главное, Зурида сохла на глазах. Все хорошо. Просто замечательно.

— Отдыхаешь?

— Да. Отдыхаю, конечно.

Казбек вытер перемазанные в детское питание руки о кухонную тряпку, которая в недавнем прошлом была самой нарядной сорочкой Тимура, и выключил газ. Не по Адату врать товарищу, но если сказать как есть, выйдет еще хуже.

— А у тебя как?

— Да, тоже нормально. В «Провокации» расслабляюсь. Кальян курить собираемся. Два дня назад из Питера вернулся. Семинар был. Зарплату прибавили. Думаю, продать бэху и мерс взять. Такие дела, брат.

Рядом с ним послышался женский голос, Азамат отвернулся и что-то сказал, прикрыв трубку. Девушка звонко рассмеялась. Свободно, легко и заразительно. Казбек давно не слышал смеха. То улыбки, то ухмылки, но смеха в его доме не было уже давно.

— Ну, ты понял, зачем я тебе звоню, да? — спросил Азамат, снова обращаясь к Казбеку.

— Барашек?

— В четверг надо сделать. Нужен не слишком маленький. Шестерым должно хватить. Но не птеродактиль. Так, чтобы зубы не поломались.

И никакого «поехали с нами». То время ушло. На шашлыки с собой берут товарищей, а не продавцов из мясного отдела.

— Вообще не вопрос, — ответил Казбек. — В четверг после обеда будет готово.

— Сможешь привезти?

— Конечно.

— Сау тебе, братан. Ладно, давай, мне пора.

Азамат сбросил вызов. Казбек отложил телефон, сел на табуретку и посмотрел вокруг. Магнитики на дверце холодильника, немытая посуда в раковине, закопченный баллонным газом потолок. Все это показалось ему вдруг безнадежно убогим и беспросветным. И все эти бараны, куры, собаки, посевы кукурузы и ячменя. Ничтожно мелким и бессмысленным. Смешным. Та девушка в трубке как будто смеялась над ним. Кому мерс, а кому больная жена и остывшая яичница.

— Ты как? Наелся? — спросил он у сына и потряс бутылкой с остатками смеси. — Хочешь еще?

Тимур перестал разглядывать собственный мизинец, посмотрел на отца и отвернулся к окну. Как будто ему вдруг тоже стало противно.

Июльский полдень, когда она встретила щенка, втесался в память так же крепко, как плач новорожденного сына и последний разговор с отцом. Каждый раз, прокручивая эту сцену в голове, она обнаруживала новые, ранее не замеченные детали, которые, впрочем, нисколько не проясняли картины в целом. Ответы на два главных вопроса: откуда взялся щенок и почему она заболела сразу после его укуса, нашлись только после того, как перестали что-то значить.

День был жарким и ветреным. Скользящие по земле тени туч были похожи на тени рыб на дне океана. Перед тем, как выйти из дома, она немного почитала. Кроме Оксаны Робски и Дины Рубиной, как это ни старомодно, ей нравился Лермонтов. (Очень может быть, что причина заключалась в локации). В голове кружились слова про «тучку золотую», в груди давило молоко. Ветер выдергивал из-под косынки волосы, тревожно шумел травой и торопил вернуться обратно к сыну.

Она выбежала из дома, чтобы позвать Казбека на обед, звонить ему, когда он работал в поле, было бессмысленно из-за рокота мотора. Она спустилась с порога и пошла к полю, как и много раз до этого. Проходя мимо будки, окликнула спящую Айзу. Собака приоткрыла глаз, но не помахала хвостом. Это был первый знак. В загоне тревожно блеяли овцы — еще один. И даже в шуме кукурузы ей несколько раз послышался предостерегающий шепот.

Когда она вышла к краю поля, трактор был где-то на середине клетки. Она не видела его, но слышала приближающийся звук, прерываемый порывами ветра и шелестом кукурузы. Зурида отыскала то место, где заканчивались взрыхленные междурядья, и остановилась.

Щенок появился почти сразу. Лохматый, со свалявшейся шерстью, размером чуть больше кота. Он вылез из бурьяна, росшего вдоль сенокоса через дорогу от кукурузы, и направился к ней. Сквозь пыльную, облезлую шкуру выпирали ребра и лопатки. Тусклые, ввалившиеся глаза, не моргая, смотрели в лицо Зуриде. От слабости животное еле держалось на ногах, но упрямо шло, понурив голову. Как женщина (тем более женщина, недавно ставшая матерью), Зурида должна была почувствовать жалость. И она ее почувствовала.

— У меня ничего нет, — вслух сказала она щенку.

Случись эта встреча пару месяцев назад, она бросила бы ему хлеба. Зурида носила Казбеку обеды в поле до тех пор, пока в конце мая он не заявил, что будет есть дома. «Нельзя кушать такую вкусную еду в пыли, под солнцем, да еще и грязными руками». Случись эта встреча пару месяцев спустя, она бы постаралась не смотреть щенку в глаза и со всех ног побежала бы к дому.

— У меня ничего нет, — повторила она, хотя было уже совершенно ясно, что пища щенка не интересует.