Харам, стр. 21

— Спасибо. До свидания.

Через десять минут она соврет мужу так же, как соврала врачу. Скажет, что ничего страшного. Небольшие проблемы с печенью, но это уже случалось с ней в детстве. И ничего не скажет о том, что может случиться из того, что никогда не случалось.

Ты умрешь, Зурида. Он сожрет тебя изнутри. Ахмед сказал, что он любит тухленькое.

Она знала, про какого Ахмеда шепчет в голове отец. И у нее даже были некоторые мысли по поводу того, как найти этого человека.

«Ты должна сходить к нему, — сказала Фатима, — Нельзя расставаться, не попрощавшись».

Фатима всегда думала за двоих, как будто родилась раньше не на две минуты, а на два столетия. С этой привычкой сестры Зурида боролась всю жизнь, но не в тот день. Выпал первый снег. Снег закрыл грязь, превратил мир в чистый лист, и она очень надеялась, что нечто подобное случится в ее отношениях с отцом, пусть эти отношения и не обещали быть долгими.

(Какая наивная глупость)

К родителям Зурида пришла пешком, и мама впервые ответила на ее приветствие молчанием. В любых вопросах мама всегда принимала сторону отца. Когда отец умер, она умерла вместе с ним, а тело продолжило просыпаться, работать по дому, есть, пить и спать.

Мама проводила ее в комнату и плотно закрыла дверь. В комнате было сильно натоплено. Из ведра в углу, прикрытого крышкой, воняло туалетом. Когда-то здесь была детская. Шкаф с книгами, диски, кусты сирени за окном, очень красивые весной, а теперь похожие на пучки хвороста, присыпанные снегом, — все это было ей знакомым и… родным?

Нет. К тому моменту уже точно нет. Просто очень знакомым.

Кровать (в прошлом ее кровать, свою Фатима забрала в город, когда еще жила на съемной квартире) стояла на середине комнаты. На подушке лежала огромная лысая голова с бородой и ввалившимися глазницами. Из-под одеяла как-то совсем близко к голове торчала высохшая до размеров куриной лапки рука с перебинтованными пальцами, а снизу — маленькая желтая стопа с почерневшим натоптышем. Перед смертью отец превратился в большого уродливого ребенка.

Отец спал и стонал во сне. Кажется, тогда еще она подумала, что его сны стали так же ужасны, как и он сам. А может, эта мысль пришла ей в голову позже. После того, как она поверила в проклятье.

(Отравление ртутью… Господи, какая чушь) Единственный градусник в доме целехоньким лежал в коробке для лекарств и был электронным.

Она тихонько опустилась в кресло в углу под фотографией и решила, что не станет будить его. Попрощаться можно и молча.

Большое семейное фото в рамке прикрывало дефект на обоях — след от висевшей там когда-то книжной полки. Фотография была сделана восемнадцать лет назад во время поездки в город. Вообще-то отец поехал за новой машинкой для стрижки овец, но деловая поездка быстро превратилась в день детских развлечений. Ей было три. Отец держал ее на руках и улыбался во все тридцать два зуба. Отсутствие зубов у карлика на кровати она заметила раньше, чем он заговорил, но никак не связала эту деталь с его болезнью. Так же, как и перебинтованные пальцы.

С фотографией было что-то не так. Зурида привстала, кресло скрипнуло, отец открыл глаза.

— Фатима, — позвал ее чужой скрипучий голос.

— Не Фатима, — ответила она и увидела черную дыру на фото на месте собственной головы.

Зачем он это сделал? И чем выжег? Взглядом? Такую грязь не сможет прикрыть ни один снег.

— Нет? — Он спросил, как если бы хотел убедиться в том, что и так знал.

Он повернулся к ней лицом, и в узких щелках век заблестели красные от злости глаза.

— Ты почувствовала его?

Она вздрогнула, потому что сразу поняла, о ком идет речь.

— Да, теперь вижу, — продолжил он. — Испугалась и прибежала просить прощения.

Возможно, он был не так уж и неправ, но помириться в тот день не было ни единого шанса. Сейчас-то уж точно они нашли бы общий язык. Поговорили бы по душам. Как умирающий с умирающим. Но для этого отцу пришлось бы воскреснуть.

— Поздно. Он уже идет за тобой.

Он улыбнулся беззубой улыбкой, как будто представил, что уступает ей свое место в центре комнаты.

— Он любит тухленькое.

Дальше слов было не разобрать, изо рта отца посыпалось что-то торопливое, сбивчивое и невнятное. Слова сыпались и сыпались из него, как крупа из дырявого мешка. Наверное, это были суры. Это должны были быть суры, но он произносил их непривычно быстро и с чуждой интонацией. Обеими руками отец все сильнее скручивал край одеяла, как будто отжимал тряпку, собираясь помыть полы. С неожиданной силой и быстротой. Кисти рук посинели и дрожали от напряжения, но он продолжал сжимать и крутить.

Он думает, что это горло. Господи, он же думает, что это мое горло.

В комнате происходило что-то странное. Что-то намного большее, чем финал семейной ссоры. Что-то катастрофически огромное и непонятное. Отец говорил все громче и громче и под конец сорвался на крик. Изо рта полетела слюна. Каждое слово давалось ему с огромным трудом, и он слабел на глазах. Казалось, что как только отец закончит говорить, он умрет. Теперь сложно сказать (она вышла из комнаты, накинула куртку и выбежала на улицу), может быть, именно так оно и случилось.

Казбек резко затормозил у остановки, напротив телефона-автомата, как если бы ему было нужно сделать срочный звонок. Формально они не свернули в аул, потому что там неудобно парковаться. Зурида забрала с заднего сиденья пакет, который Фатима передавала матери, и поцеловала сначала спящего сына, а потом мужа.

— Я недолго. Самое позднее — через час вернусь. Бутылочки в стерилизаторе.

До болезни ей и в голову бы не пришло просить Казбека покормить ребенка, но теперь она расценивала это поручение как подготовку к самому плохому варианту.

Дорога была покрыта толстым слоем пыли, и из-под ног кинематографично поднимались серые облачка. Когда болеешь, начинаешь замечать мелочи, на которые никогда бы не обратил внимание. Рассыпанное по обочине зерно, ласточки, ныряющие под провода, матовые стекла в строящейся мечети. Небо. Пустое синее небо.

Мужчины под орехом замолчали, когда она приблизилась, и снова заговорили, только когда она прошла мимо. Из соседей с ней здоровался только Нальбий, мальчишка Диевых, и он был единственным, кто смотрел на нее, как на женщину, а не как на коровью лепешку. Серый Ильяс провожал гаденькой улыбкой до самой калитки. Два года назад его родители приходили свататься, и он не простил отказа. Он не мог не видеть, как она ослабла и похудела, и, в отличие от врачей, точно знал, отчего. Аул был слишком тесен для больших секретов.

Пройдя улицу от начала до конца, она оказалась перед домом, где родилось презрение. По злой иронии судьбы, в этом же доме восемнадцатью годами ранее родилась и она сама. Зурида поднялась по порожкам крыльца и потянула за дверную ручку. Так обыденно и так привычно, как будто она только что вышла из дома и тут же вернулась. Вспомнила, что забыла что-то вроде денег на проезд. Что-то вроде сменной обуви или родительского благословения.

— Мама? — крикнула Зурида с порога.

Никто не ответил. Справа на вешалке висел грязный синий халат для работы во дворе и хиджаб. После смерти отца мама выходила на улицу только с закрытым лицом. Под лавкой стояли перемазанные в коровьем навозе галоши, а из большой комнаты раздавались звуки работающего телевизора.

Отец запретил Зуриде заходить в дом, и она стояла перед раскрытой дверью, как ждущая приглашения нечисть перед проведенной мелом чертой. Не из уважения к отцу (после Большого Скандала отец превратился в полоумного старика), а из жалости к маме, чтущей его память. Еще один Большой Скандал или несколько скандалов помельче превратят ее из фигуральной тени в реальную.

— Мама! — позвала Зурида громче.

Из комнаты поверх телевизионного шума донеслись усталые шаркающие шаги. Минувший год состарил ее лет на десять. Смерть отца, операция на груди по удалению опухоли. Как будто Всевышний выставил ей счет за счастье прожитых лет, накрутив огромные проценты. Она остановилась в дверях большой комнаты и мимо Зуриды посмотрела через открытую дверь во двор. С такой дистанции она не встречала ни одних гостей, даже контролеров из электросетей. Тощие, слегка дрожащие пальцы затянули углы платка под подбородком.