Харам, стр. 20

Страх изменился. Страх погони стал отступать на задний план. На его место пришло ощущение кружения, удушья и безысходности. Похожее на то, что он чувствовал во время запоев: когда вроде тормозишь, но ситуация вышла из-под контроля, и ты продолжаешь двигаться накатом. Ощущение, как будто его затягивал на дно гигантский водоворот. Один из тех, которые он видел на той стороне дамбы в запруде. Как будто все здесь, на ферме, было специально подстроено, чтобы выманить его сюда и… И что? Убить? Нет. Точно, что нет. Убить было бы намного проще. На дне воронки его ждало что-то другое. Неизвестное. И намного худшее.

Дом стоял неподвижно и самоуверенно. Я не буду бегать. Ты все равно подойдешь и войдешь. Независимо от того, что ты думаешь. И независимо от того, что ждет тебя внутри.

Часть вторая

Панацея

Летом две тысячи семнадцатого года аул выглядел совсем не так, как год спустя, когда Андрей впервые его увидел. Чистые стекла домов сверкали на солнце, во дворах на веревках сохло цветастое белье. По обе стороны выровненной грейдером дороги росли аккуратно подрезанные деревья, трава вдоль всех без исключения заборов была ровно скошена, не было ни амброзии, ни лебеды — только клевер и мягкие, приятные для босой детской ноги, злаки.

Строящаяся в центре мечеть не выглядела уныло и заброшенно. Напротив, оставалось немного: вставить окна, покрасить стены, выложить плиткой пол, заасфальтировать подъезд — и храм был бы готов. Возможно, он был немного велик для такого небольшого населенного пункта, но его размеры свидетельствовали о том, как много могут сделать люди, когда действуют сообща. Искушенным туристам, мчащимся мимо, в Кисловодск, мечеть напоминала высоченную башню-храм в центре Рейкьявика, построенную триста лет назад, когда город был маленьким рыбацким поселком.

В ауле жило почти триста человек. Большая часть мужчин работала в СПК «Рассвет» в Советской, но были и те, кто трудился в городе. Женщины хлопотали по дому и присматривали за малышами. За школьниками дважды в день к остановке подъезжал желтый автобус с надписью «Губернатор — детям». На лавке под орехом около двора Хазрета после обеда часто собирались старики, они обсуждали политическую обстановку в республике и строительство мечети. Хазрет был уверен, что первый намаз в ее стенах случится раньше, чем похолодает.

Его жена, Зулейха, совсем не походила на человека, который не доживет до Нового года. Она готовила, стирала, следила за огородом и внуком. Маленького Джамбулата родители отправили на летние каникулы к бабке с дедом. «Смотри, какой джигит растет», — кивал за завтраком Хазрет жене, указывая за окно, где Джамбулат боролся в пыли с местными мальчишками. Вечером за шахматами он обязательно поговорит с внуком про смелость, справедливость, про Аллаха и его Пророка Магомеда, одним словом, про все то, что должен знать и понимать горец.

У Мурадина в доме было шумно, сытно и весело. Тоже ничего не предвещало скорого расставания с семьей. Дела на фазенде шли неплохо. По выходным он ездил в Советскую играть в покер и париться в сауне. Он все еще относительно неплохой человек. Да, немного воровства и немного жульничества — все это есть, но он не планировал зарабатывать на краденых машинах и похищать людей. И крови на его руках тоже не было.

Ферму, которую через год возьмет в аренду Андрей, было не узнать: в поле росла кукуруза, в загоне паслись овцы, кавказская овчарка сторожила дом. В доме жила молодая семья: хозяин, его жена и годовалый малыш. Два месяца назад у девушки умер отец. До этого соседи дважды видели, как мужчина по мосту переходил реку.

Кабинет был просторным и светлым. По потолку прыгал зайчик от фонендоскопа. Из кондиционера дул прохладный ветер, а в аквариуме около телевизора грациозно плавали две крупные лупоглазые рыбки. Врач-терапевт высшей категории, Анна Юрьевна Жаркова (так было указано на бейджике) молча рассматривала выехавшие из принтера листы и прикусывала нижнюю губу все сильней и сильней.

— Результаты ваших анализов можно считать пропуском в отделение интенсивной терапии, — наконец сказала она.

Она старалась говорить ровно, как автоответчик на телефоне, и явно скромничала. Насколько Зурида могла судить (а медучилище и два курса мединститута давали ей такое право), этот пропуск мог бы сработать и на входе в Чистилище, и на личное кладбище Анны Юрьевны Жарковой. Как любил повторять профессор Федоров с кафедры хирургии: «У каждого врача есть свое кладбище».

— Палки высоковатые. Лейкоциты — верхняя граница нормы. А гемоглобин вообще — хоть стой, хоть падай. Инфекций не обнаружено. Но мне кажется, лучше бы обнаружили. Вы уже были у токсиколога?

— Нет. У него все расписано до конца месяца.

— О, Господи. У вас не та ситуация, когда можно ждать. Ищите другого. Езжайте в Ставрополь. Нужно исключить это возможное совпадение. Если бы не собака, я бы сказала, что это отравление какой-то экзотикой: ртутью или стронцием. Алопеция и проблемы с зубами очень характерны для ртути и стронция. Когда, вы говорите, впервые почувствовали недомогание?

Зурида закрыла глаза, как если бы пыталась что-то припомнить. Она услышала шум дороги за стеной и шепот ожидающих приема пациентов в коридоре. В четвертый раз один и тот же вопрос. Неужели так сложно запомнить или прочитать запись в анамнезе?

— Три недели назад.

На самом деле шестнадцать дней и около восемнадцати часов. Первый приступ тошноты она почувствовала через секунду после укуса. В голове как будто перевернули песочные часы, наполненные крупинками здоровья. Вечером ее уже рвало, а к ночи красное пятно вокруг раны расползлось и вздулось.

— Три недели назад, — повторила Анна Юрьевна. — Значит, антибиотики вы пьете вторую неделю, а с голенью все по-прежнему.

Зурида кивнула.

— Эти рожистые воспаления всегда лечатся тяжело. Возможно, стоит поменять пенициллины на макролиды. И можно было бы попробовать обработать рану стероидами. Но самым верным решением будет госпитализация. — Она отодвинула в сторону бумаги и посмотрела на Зуриду поверх очков. — Вам нужно в больницу. И я уже говорила вам об этом в прошлый раз.

Да. Верно. Ничего нового. Бабулька из медпункта в Прогрессе направила ее в Советскую. Из Советской ее перенаправили в город. Теперь в больницу. Потом в край, и, может быть, она даже успеет побывать в Москве, прежде чем окажется на кладбище.

— Не могу. У меня ребенок. — Зурида показала зажатую в руке соску с баловнóй Машей — так она называла сыну девочку в красной косынке из «Маши и Медведя».

Прокушенная и смятая, с прилипшими к ней ворсинками от одежды, соска выглядела свидетельством не материнства, а беспомощности и отчаяния. Зурида поторопилась убрать ее в карман.

— Тем более, что у вас ребенок. Вы видели себя? Не обижайтесь, но вы должны знать правду. За неделю вы стали выглядеть заметно хуже.

На прошлой неделе Зурида начала замазывать тональным кремом мешки под глазами. В четверг попросила мужа поспать на диване: боялась, что ее вырвет во сне. А вчера заметила, что качаются передние зубы.

— Сейчас одной ногой вы стоите в могиле, а другой на банановой кожуре, как бы грубо это ни звучало. Вам нужно в больницу. И чем быстрее, тем лучше. Давайте я вызову скорую прямо сейчас. Через час вы будете уже в палате.

— Нет. Я так не могу. — Зурида несколько оторопела от неожиданного предложения. — Мне надо домой. У меня мать больная. Ребенок. В любом случае прямо сейчас я никуда не поеду. Но я вас поняла. Я подумаю. Обязательно подумаю. Спасибо.

Она поднялась со стула и направилась к двери. Не нужно было сюда ехать. Нужно было позвонить и попросить сбросить результаты анализов на почту. И ты это знала, так же как знаешь, что лекарств от проклятий не существует. Но послушалась Казбека. Муж-фермер лечит жену — без пяти минут врача. Смешно. Да, посмейся, только смотри аккуратно, чтобы не вывалились зубы.