Печатница. Новый тираж (СИ), стр. 63

— Варвара Федоровна, — Дуня помогла мне снять ротонду и забрала капор. — Вы бы прилегли, на вас лица нет.

Когда я почувствовала тепло дома, уже ставший привычным аромат лаванды и тишину, пузырь лопнул. Я повернулась к Дуне и наконец-то свободно улыбнулась.

— Нет, Дунечка, — я не удержалась и теперь, когда мы оказались одни, обняла кормилицу, — вот теперь-то все хорошо.

Теребя в руках полотенце, выглянула Фенька.

— Неужто все? — охнула она.

— Все, Феня, попечение отдано Елизавете Михайловне, — кивнула я. — Накрывай обед. Матвей и Степан в типографии?

— А то ж, — сказал она. — Все ждут вас с самого утра. Даже Митяй сидит.

— Вот и отлично. Их тоже накорми.

Я поднялась, чтобы переодеться, хотела зайти к Фридриху, но он как раз отдыхал, поэтому не стала его беспокоить.

После обеда я прошла в типографию. Как только я вошла, все резко повернулись ко мне и поклонились. Даже Пастухов не остался в стороне. Они смотрели на меня, ожидая, когда я сама скажу, чем все закончилось.

— Попечение передано Арсеньевой Елизавете Михайловне, — объявила я. — Все новые заказы и важные решения я буду согласовывать с ней. А по старым заказам работаем по намеченному плану.

Матвей тяжело опустился на стул, Степан вытер тряпицей руки, а мальчишки наперебой забормотали: «Я же тебе говорил, а ты боялся!» — «Да это ты трусил. Я-то был уверен!» Резчик с солдатом довольно хмыкнули.

— За что теперь возьмемся? — пробасил Матвей.

— За карту, — ответила я и повернулась к Пастухову. — Сходите к поручику, скажите, что Варвара Федоровна была бы благодарна, если бы он сегодня смог привезти карты для продолжения работы.

Он щелкнул пятками и вышел.

— Генерал вчера передал список исправлений по оттиску, там немного, — сказала я Митяю. — Надо будет поправить. А как Матвей соберет легенду, попробовать уже с полным набором отпечатать.

Пока мы ждали Градского, Матвей освободил место для набора, а я еще раз разобрала замечания Вранова. Степан приготовил бумагу для пробы. Каждый занимался своим делом. Никому не требовалось доказывать, что типография жива и может работать, несмотря на все домыслы и наветы.

Градский привез папку спустя некоторое время. Я расписалась в получении оригинала и попросила приехать к вечеру забрать.

— Вы, должно быть, очень устали? — поинтересовался он.

— Устала, Сергей Дмитриевич, — честно призналась я. — Но мне сейчас так легко, что, кажется, горы свернуть могу.

— Вы все же к себе бережнее, — попросил он.

Митяй к этому времени успел внести правки, отмеченные генералом, и Матвей сразу же принялся за набор. Первый полный оттиск Степан сделал уже под вечер. Пришлось пару раз править: положение легенды, чтобы было в точности как в оригинале, и одну букву. Но в итоге мы все же получили готовый вариант, который после просушки уже можно было показывать Вранову.

Градский уехал с оригиналами, я попрощалась с работниками типографии. И еще раз взглянула на карту. Завтра поеду к Дубровским, там и передам. Если не Вранову лично, раз уж ему так сильно претит общение со мной, так Градскому.

Все же надо бы попробовать те конфеты.

Когда все стихло, я решила еще раз заглянуть к Фридриху. Его обязательно нужно было порадовать. Папенька сидел в постели, Марфа при свете свечи читала ему, но при моем появлении тут же отложила, встала и поклонилась. Я присела рядом с кроватью Фридриха.

— Я заходила к тебе уже, да только ты спал. Все ладно сложилось, — сообщила я. — Алексей Дмитриевич учел твои слова. Карлу Ивановичу отказали. Попечительницей назначили Елизавету Михайловну. А типографию по-прежнему буду вести я.

Он закрыл глаза и долго не открывал. Я испугалась, что заставила его волноваться, но потом Фридрих нашел мою руку и сжал пальцы.

— Как приехала, я сразу занялась делами. Мы сегодня уже сделали полный образец карты для генерала Вранова, — продолжила я. — Завтра отправлю его на утверждение. Теперь будем новые заказы искать.

Фридрих попросил бумагу. Я подала ему карандаш и поддержала лист, пока он медленно выводил несколько слов.

«Умница. Искорка».

Защипало глаза. Я отвела взгляд, не зная, как смотреть ему в глаза и не вызвать еще больше подозрений.

— Я очень переживала, — призналась я.

Он похлопал меня по руке. А потом перевернул лист и написал еще одно слово:

«Сыграй».

Я посмотрела на него, потом на дверь.

— Сейчас?

Он кивнул и, как смог, напел. С трудом, но я угадала, что это колыбельная Шуберта. «Schlafe».

Фридрих пел ее Варе с самого детства. Когда она боялась, когда долго не могла заснуть. Я не могла ему сейчас отказать.

— Конечно, — я заставила себя улыбнуться и вышла из комнаты, оставив открытыми все двери так, чтобы Фридрих мог слышать.

Я поставила подсвечник так, чтобы было видно клавиатуру и села на стул. Сглотнула. Открыла крышку. В памяти всплыл вечер, когда я впервые села за рояль, руки сами нашли клавиши. Теперь было иначе.

Я помнила, как папенька пел мне эту колыбельную. Только пел он ее не мне.

Пальцы дрожали, а клавиши расплывались перед глазами.

Стояла тишина, которую было страшно нарушить. Но необходимо.

Правой рукой. Просто мелодию. Тихо, едва касаясь. Пальцы двигались сами, но стоило мне попытаться понять, что играть дальше, как мелодия оборвалась.

Я остановилась, сжала кулаки и отдышалась. Мелодия предполагала еще песню, но это у меня бы точно не вышло.

Слушает ли Фридрих?

Я посидела, глядя на клавиатуру. Вместо того чтобы закрыть рояль, я снова нашла начало. Закрыла глаза и на этот раз дала обеим рукам вести меня. Где-то замедлилась, одну ноту взяла неверно, но мелодия продолжалась.

Когда я закончила, все щеки были мокрыми от слез. В груди тоже что-то сжалось так сильно, что, кажется, готово было лопнуть.

Закрыв крышку, я еще несколько минут просидела не двигаясь. Я обхватила себя руками и сама не понимала, как дышу.

На мои плечи легла шаль и твердые пальцы.

— Заснул он, — сказала Марфа. — И вам бы поспать. А утром оно и легче будет.

21.1

Только проснувшись, я сразу заглянула к Фридриху. Он все еще спал. Марфа сказала, что в эту ночь — особенно спокойно. Я бросила взгляд на рояль, вспомнив, как ощущались клавиши под пальцами, и в груди снова болезненно сжалось.

Еще до завтрака зашла в типографию, и на сегодня отпустила всех. Градова с утра прислала записку, что ее тоже не будет, так что я со спокойной совестью отдыхала. Если не считать того, что я несколько раз проверяла оттиск карты, которую собиралась отвезти Вранову.

Он уже высох, выглядел точным и четким. Мне было, чем гордиться — в условиях провинциальной типографии повторить то, что печаталось в столице. И все же я ловила себя на том, что представляю не готовый тираж, а как Вранов возьмет оттиск и начнет молча разглядывать легенду.

Перед отъездом Дуня принесла чай и поставила рядом ту самую коробку с конфетами. Я сняла крышку и наконец попробовала. Кормилица делала вид, что занята чашкой, но я видела, как она поглядывает на меня.

— Вкусно, — сказала я, прожевывая.

— И хорошо. А то стоят без дела.

Елизавета Михайловна приехала, когда я уже была готова. Мне оставалось только взять папку с оттиском карты для Вранова. Я задержалась у стола, осознав, что с нетерпением ждала этой поездки. Только вот мне оставалось уговорить себя, что только из-за того, что хотелось поблагодарить Анну и утвердить образец. А не из-за того, что увижу там генерала и мысленно стукну его этой самой папкой.

По дороге Арсеньева говорила о заседании, о том, что Карл Иванович вряд ли смирится быстро, и о визите к Анне Викторовне. Конечно, я понимала, что дядюшка не сдастся, но думать сейчас об этом не хотелось.

В доме Дубровских оказалось людно. Не только мы с Елизаветой Михайловной пришли засвидетельствовать свое уважение губернаторской чете. Тут же были Оболенцев и еще две маменьки со своими дочками: Ладынины и… кажется, Сабуровы. Хотя цель их визита была, несомненно, несколько иной.