Печатница. Новый тираж (СИ), стр. 62

Карл чуть подался вперед.

— Первый вопрос касался доверенности, выданной Варваре Федоровне, — произнес Алексей Дмитриевич. — Я спросил, желает ли барон считать эту доверенность действующей. Он ответил «да».

Предводитель продемонстрировал заседателям письменный ответ. Я коротко втянула носом воздух и не смогла выдохнуть, словно боялась подвоха в любом следующем ответе.

Корсаков продолжил.

— Далее я спросил, известно ли ему, что после его болезни Варвара Федоровна продолжила вести дела типографии, принимала заказы и производила расчеты.

Он сделал короткую паузу.

— Ответ: «Да».

Карл молча сжал пенсне так, что я начала опасаться за линзы.

— Дальше я спросил, одобряет ли Федор Иванович те решения, которые принимает Варвара Федоровна, — Корсаков посмотрел на меня, на Карла и прочитал: — «Да. Не бережет себя».

Кто-то из заседателей едва заметно улыбнулся. Дядюшка усмехнулся: он же именно на это и давил все это время. Это было немного досадно.

Но в то же время я почувствовала тепло в груди. Это была забота. Такая, какую мог сейчас позволить себе Фридрих. Он видел достаточно, чтобы понимать, что происходит, даже если ему рассказывали далеко не все.

Корсаков продолжил:

— Затем я спросил, считает ли Федор Иванович Варвару Федоровну способной и далее вести текущие дела типографии.

На этот раз Алексей Дмитриевич задержался над ответом чуть дольше. Я думала, задохнусь, пока дождусь ответа. Сердце бухало где-то в горле, а мир сузился до бумажки в руках предводителя дворянства.

— На этот вопрос Федор Иванович отвечал дольше, — заметил Корсаков и снова опустил глаза на лист. — Однако, барон написал: «Изменилась. Видно, повзрослела. Дело бережет. Доверяю».

Все замерло. Даже биение сердца. Если для всех это звучало вполне убедительно и невинно, то для меня…

Перед глазами тут же вспыхнул написанный на бумаге вопрос: «Искорка, как твои маки?». Маки, которые теперь совершенно не интересовали дочь.

Да, он мог думать, что его дочери пришлось слишком быстро повзрослеть. Болезнь отца, долги, типография — всего этого хватило бы, чтобы прежняя Варя стала другой. Он мог испытывать вину за то, что она так изменилась. А мог просто таким образом пытаться объяснить самому себе то, чему другого объяснения пока не находил.

Но как бы то ни было, он доверял мне. Не своему воспоминанию о Варе, не представлениям о ней. А мне. С моими решениями.

Вот только у меня в груди все сжалось: смогу ли я когда-то признаться, что его настоящей дочери больше нет?

Я заставила себя посмотреть на Корсакова, хотя по спине уже медленно полз холодок.

— И в конце я задал два коротких вопроса. Первый: желает ли Федор Иванович назначить попечителем над его делом Карла Ивановича, на что барон ответил «нет», — кажется, тишина в зале стала осязаемой, а скрип пера письмоводителя ощущался неприлично громким. — И второй. Согласен ли он на назначение на это место Арсеньевой Елизаветы Михайловны. Ответ был «да».

Дядюшка перестал улыбаться. Он сидел неподвижно, глядя четко перед собой. Почему-то именно сейчас мне вспомнились его слова о том, как дед оставил типографию Фридриху. Обида, тянущаяся годами. Мне даже стало на мгновение его жаль. А потом я вспомнила его «Ты ничем не лучше меня». Дышать стало легче.

Я посмотрела на Арсеньеву.

Вот теперь даже ее спокойствие дало маленькую трещину. Она чуть подняла брови и медленно выдохнула. Корсаков сложил лист.

— Таким образом, господа, воля владельца имущества нам известна. Полагаю, теперь присутствие располагает достаточными сведениями для вынесения решения.

Корсаков сел, сложил все бумаги и поднял глаза на Карла. Лицо дядюшки окаменело и посерело, но он вернул пенсне на место.

— Карл Иванович, — обратился к нему Корсаков. — Хотите что-то добавить?

Я думала, он промолчит. Но Карл встал, одернул жилет и обратился ко всем.

— Я очень рад, что мой дорогой брат уже может высказывать свое мнение, — произнес он. — И, конечно, я ни в коем случае не буду его оспаривать.

Я в этот момент даже успела подумать, что в Карле действительно сохранилось что-то человеческое. Но он продолжил.

— Однако, речь не о том. Мы тут именно из-за того, что Федор болен. Как указал Григорий Иванович, мой брат не может полноценно управлять типографией. Да, он доверяет дочери. Но Варвара молода, доверенность не дает ей неограниченных полномочий, и это подтвердил даже уважаемый Михаил Васильевич. Поэтому я прошу не считать волеизъявление моего брата единственным основанием для решения.

Карл сел. Я сцепила руки, думая о том, как он умеет ловко все вывернуть под себя.

Корсаков перевел взгляд на Дьяконова.

— Михаил Васильевич?

Стряпчий поднялся.

— В одном Карл Иванович совершенно прав. Доверие Федора Ивановича к дочери не устраняет необходимости попечения, — Карл едва заметно повернул голову. — Но мы не просим оставить дело без контроля. Напротив, просим поручить попечение лицу, которое определенно умеет распоряжаться имуществом и не имеет личного интереса в типографии барона Лерхена.

Казначей тихо хмыкнул, под кем-то из заседателей скрипнуло кресло. Я медленно выдохнула. Корсаков повернулся к Арсеньевой.

— Елизавета Михайловна, после всего услышанного ваше согласие остается в силе?

Она кивнула.

— Разумеется, — Арсеньева невозмутимо продолжила: — Но я не стану вмешиваться в работу типографии только потому, что могла бы распорядиться иначе. Если предприятие работает и сохраняет имущество владельца, моей задачей будет не мешать ему.

Корсаков кивнул.

— Благодарю.

Все было сказано. Уездный судья придвинул к себе доверенность и врачебное заключение. Казначей положил рядом опись и лист с долгами.

Заседатели начали обсуждать решение.

Я сидела, почти не двигаясь. Я разбирала отдельные слова и фразы, имена, аргументы. Карл был напряжен не меньше моего и постукивал пальцем по тыльной стороне другой руки.

Мой взгляд упал на Ширяева. Он неотрывно и с нескрываемым раздражением смотрел на Карла. Тот будто чувствовал этот взгляд, но ни разу не повернул головы.

Как будто купцу очень не понравилось то, что Карл не смог полностью перетянуть доверие заседателей на себя. Как будто это имело значение именно для него. Мысль неприятно зацепилась, но додумать ее я не успела.

Разговоры умолкли. Корсаков поднялся и повернулся к письмоводителю.

— Записывайте постановление, — произнес он. — Установить попечение по имущественным делам барона Федора Ивановича Лерхена до восстановления его способности самостоятельно ими распоряжаться. В назначении Карла Ивановича Лерхена попечителем отказать. Попечение поручить Елизавете Михайловне Арсеньевой.

Воздух застрял в груди. Корсаков продолжал, а я слышала уже только главное. Не хотелось ни смеяться, ни плакать. Хотелось просто наконец нормально вдохнуть.

Я закрыла глаза и сделала это. Получилось.

Глава 21

Нотный лист

После окончания заседания я почувствовала, словно нахожусь внутри мыльного пузыря. Все вокруг движется, что-то происходит, но как-то мимо меня.

Арсеньева сказала, что заедет утром, чтобы нанести визит Анне Викторовне. Я кивнула, потому что губернаторшу надо было непременно поблагодарить. Дьяконов пообещал заехать на неделе. Я снова кивнула — нужно было расплатиться и спросить, могу ли обращаться за помощью.

Карл еще оставался в присутствии, когда мы вышли из здания дворянского собрания. А Ширяев так на меня посмотрел, что по спине пробежали мурашки.

Но все равно это все оставалось где-то на периферии. Потому что я снова и снова переживала момент, когда Корсаков диктовал постановление. Я все еще жила там.

Сколько было в моей жизни важных переговоров, сколько сложных решений и ответственных встреч. Но они никогда напрямую не касались моей жизни. В отличие от сегодняшнего.

Даже когда мы уже доехали до дома, я никак не могла поверить, что все закончилось. Что этот треплющий нервы и мешающий нормально работать вопрос, наконец-то решен.