Печатница. Новый тираж (СИ), стр. 61
Я замерла. Карл очень медленно повернул голову на купца, тот предпочел сделать вид, что не заметил. Дьяконов выдержал паузу, а потом медленно произнес:
— Простите, Иван Петрович. Что именно знает Карл Иванович?
Ширяев уже понял, что сказал лишнее.
— Мы обсуждали хозяйственные вопросы. На случай, если присутствие поручит Карлу Ивановичу дела брата.
Я посмотрела на дядюшку, который держался с удивительным спокойствием. Выдавала его, пожалуй, только дергающаяся цепочка пенсне.
— Я консультировался. Мне же нужно было понять, что можно сделать с типографией, если мне действительно придется принять ее дела.
Я открыла рот, но взгляд Арсеньевой снова остановил меня. Она поднялась, а Дьяконов кивнул ей и повернулся к присутствию.
— Но как правильно чуть раньше заметил Карл Иванович, мы отклонились от причины сегодняшнего собрания. Сегодня нужно утвердить кандидатуру попечителя над типографией, — он сделал паузу. — Госпожа Арсеньева милостиво согласилась принять себе на попечение дело барона Лерхен.
Карл проводил ее взглядом и снова поправил пенсне. Он уже не выглядел настолько же спокойным, каким был в начале заседания.
— Елизавета Михайловна, — обратился к ней Корсаков, — вы действительно готовы принять участие в делах Федора Ивановича в качестве попечительницы?
— Да.
— Вы знакомы с положением типографии?
— Настолько, насколько это возможно без вмешательства в текущее управление, — произнесла она. — Я видела заведение, ознакомилась с основными обязательствами, знаю о долгах и заказах.
Карл тихо хмыкнул.
— Простите, Елизавета Михайловна, — произнес он, — но, насколько я понимаю, со всеми этими сведениями вас познакомила сама Варвара Федоровна.
Арсеньева повернула к нему голову.
— Это имеет значение?
— Возникает вопрос о беспристрастности подобного надзора, — заметил Карл, снял пенсне и протер его.
Уголки губ Арсеньевой едва заметно приподнялись.
— Беспристрастность, Карл Иванович, не предполагает отсутствия собственного мнения, — Арсеньева пожала плечами и села.
— Как я понимаю, заранее считаете, что управление следует оставить в ее руках, — Карл сел прямее, чуть поднял нос.
— Я считаю, что следует оставить работающим дело, которое работает, — спокойно ответила Арсеньева. — Я не типограф. Моя задача, насколько я ее понимаю, будет заключаться в другом: следить, чтобы имущество Федора Ивановича не подвергалось ущербу. И собственного имущественного интереса у меня нет.
Последнее она произнесла, глядя прямо на Карла. Ширяев промокнул лоб. Судья что-то отметил на лежащем перед ним листе.
— Именно потому я несколько удивлен вашей готовностью ввязаться в столь хлопотное дело, Елизавета Михайловна. Особенно учитывая нынешнее положение моей племянницы в обществе.
Я едва успела удержать упавшую челюсть. Ладно за моей спиной, ладно в типографии. Но тут, на заседании⁈ Арсеньева медленно перевела на него взгляд и прищурилась.
— Что именно вы имеете в виду?
— Только то, что вокруг Вареньки уже идет слишком много разговоров о благосклонности генерала. Мне как родственнику трудно делать вид, будто их нет, — Карл положил ладони на стол. — И я, как ее дядя весьма обеспокоен.
Корсаков хотел что-то произнести, но Арсеньева со своим ледяным тоном оказалась раньше.
— Я понимаю обеспокоенность человека, который пытается защитить доброе имя молодой родственницы, — произнесла она. — Но в таком случае заботливый родственник будет пресекать все слухи и малейшие намеки, а не распространять их.
Карл резко выпрямился.
— Я ничего не распространяю.
Арсеньева подняла бровь. Я перевела взгляд на заседателя, который был тогда у нас. Он едва заметно кивнул.
Карл побледнел. Глядя на Арсеньеву, я думала, что хочу так же. Сформулировать так, чтобы человек даже не понял, что его только что убили наповал.
— Раз уж Елизавета Михайловна согласилась представить присутствию все документы, подтверждающие ее обеспечение, — поднялся Дьяконов. — Я прошу принять во внимание еще несколько сведений.
Я насторожилась. К чему он?
— Карл Иванович неоднократно ссылался на свой возраст и опыт как на преимущества перед Варварой Федоровной, — продолжил Дьяконов. — Полагаю справедливым уточнить, в чем именно этот опыт состоит.
Карл поджал губы.
— Михаил Васильевич…
— Вы просите поручить вам управление чужим имуществом, — перебил Дьяконов.
Я подалась вперед, будто там будет лучше видно или слышно. Или стряпчиц быстрее выдаст информацию.
— После смерти Ивана Карловича Лерхена Карл Иванович получил в наследство небольшое имение, — продолжил стряпчий. — Спустя несколько лет оно было заложено, а позднее продано.
Один из заседателей посмотрел на Карла.
— И где здесь преступление? — спросил дядюшка.
Дьяконов достал еще один лист.
— Часть полученной при продаже суммы пошла на погашение прежних обязательств. Оставшаяся была вложена вами в частные долговые обязательства нескольких лиц, — продолжил стряпчий. — Одно из них, насколько мне удалось выяснить, до настоящего времени полностью не исполнено.
Я перевела взгляд на Карла: вот этого Варя точно не знала. Заседатели по очереди с интересом смотрели на бумагу.
Карл, впрочем, даже не попытался отрицать.
— Один из должников задержал расчет. Я не понимаю, что именно вы намерены доказать.
— Вы предлагаете себя присутствию как заведомо более опытного и надежного распорядителя. Однако ваше единственное собственное земельное имущество было заложено, затем продано. Часть капитала ушла на погашение обязательств, часть была вложена с переменным успехом. При этом вы не разорены, не объявлены несостоятельным и, насколько я могу судить, вполне разумно устраиваете собственные дела.
Дьяконов закрыл бумагу. Помолчал, посмотрел на лица заседателей и на Карла, а потом припечатал.
— То есть у присутствия нет оснований считать вас плохим хозяином. Но нет и оснований считать ваш хозяйственный опыт несомненным доказательством того, что имущество Федора Ивановича в ваших руках будет сохранено лучше.
— Маленькая деревня приносила столько, что едва окупала расходы на себя, — быстро ответил он. — Я избавился от имущества, которое не приносило достаточной выгоды, лишь убытки Но и типография сейчас обременена долгами.
Казалось, что он уравнял себя и Фридриха. Но…
— То есть вы хотели бы от нее тоже избавиться, чтобы не тратить на нее? — спросила я.
Да, слишком самоданеянно. Выпалила на эмоциях. На меня посмотрели все, но мне даже не захотелось спрятаться.
— Я потому и советовался со знающим человеком, — произнес Карл. — Чтобы понимать, что делать с типографией.
— Вы советовались с конкурентом? — уточнила его формулировку я.
Повисла тишина. Корсаков откашлялся. Судья перелистнул бумаги и сказал, что, несмотря на высказанные сомнения, Карл Иванович остается ближайшим родственником больного и потому его кандидатура не может быть отвергнута без достаточных оснований.
Казначей заметил, что Арсеньева, напротив, имущественно независима и прямого интереса в деле Лерхенов не имеет.
Я перестала понимать, куда склоняется присутствие. То один довод казался решающим, то другой.
— Что же… У нас есть еще одно свидетельство, — сказал Корсаков, доставая бумагу, которую написал Григорий Иванович. — От самого Федора Ивановича.
20.2
Карл снял пенсне и достал платок. Судья чуть нахмурился, а заседатель, что приходил к нам, откинулся на спинку кресла.
— Согласно заключению Григория Ивановича, — продолжил предводитель дворянства, — барон Лерхен понимает обращенные к нему вопросы и дает осмысленные ответы, хотя самостоятельно вести дело он пока не способен. В связи с этим я задал Федору Ивановичу вопросы, на которые он смог дать письменный ответ.
Он достал лист и развернул его к заседателям, а потом к нам. На нем неровным почерком, но уже по-русски были выведены слова. Разобрать их за краткий миг я не смогла, поэтому мне, как и всем оставалось только дождаться, когда Корсаков зачитает.