Печатница. Новый тираж (СИ), стр. 56

— Прекрасно, — Григорий Иванович закрыл часы. — Теперь лягте.

Я видела упрямство в глазах Фридриха, но под взглядом врача он, наконец, сдался и вернулся на подушки. Грудь тяжело поднималась, но на лице наряду с усталостью читался триумф.

Фридрих резко повернул голову к Григорию Ивановичу, когда тот снова обхватил пальцами запястье барона и начал считать пульс.

Снегирев не торопился делать вывод. Подождал, пока отец перестанет тяжело дышать, снова проверил частоту биения сердца.

— Успехи меня радуют, — произнес врач, обращаясь ко мне. — И перемену положения перенес хорошо, восстановился довольно быстро. Можно попробовать пересадить в кресло. На несколько минут.

— Сегодня? — я не сразу поверила своим ушам.

— Сейчас. Пока я здесь, — кивнул врач. — В кресле будет опора для спины, будет проще удерживать себя.

— Мне позвать кого-то на помощь?

Я сразу подумала о Дуне, Матвее, Степане… Но тут Корсаков сделал шаг вперед:

— Не нужно никого, я помогу, — сказал он.

Подходящее кресло нашли в гостиной и поставили рядом с кроватью. Григорий Иванович проделал все те же действия, что раньше, помогая Фридриху сесть на край. А потом они с Корсаковым пересадили барона в кресло.

Фридриху поправили подушку за спиной, устроили больную руку на подушечке на подлокотнике, а под ноги подставили скамеечку.

Я накрыла колени пледом.

— Удобно? — спросила я.

Он кивнул и только тогда я с облегчением выдохнула.

Снегирев подождал, снова спросил, нет ли дурноты. Фридрих отрицательно качнул головой и оглядел комнату.

Всего лишь сел в кресло, а казалось, выиграл в длинном забеге. Я придвинула столик, чтобы отцу было удобнее, положила бумагу и карандаш. Отец коснулся моей руки, потом отпустил и взял карандаш.

Корсаков посмотрел на врача.

— Несколько вопросов? Не утомим?

— Недолго, — ответил Григорий Иванович. — Я останусь.

Я потянулась за стулом, но Корсаков обратился ко мне:

— Варвара Федоровна, оставьте нас, пожалуйста. Мы хотели бы поговорить с вашим отцом наедине.

Глава 19

Я убрала руку со спинки стула и посмотрела на отца, словно ждала, что он запротестует. Но нет, он держал карандаш над бумагой и, кажется, ждал, когда я выйду. Я поправила край пледа на его колене и направилась к двери. Марфа тоже поклонилась и вышла.

— Иди чаю с Феней попей, — сказала я ей. — Я позову, когда надо будет.

Сиделка поблагодарила и, положив руку на поясницу, которая у нее разгибалась с трудом, ушла. Я же, переборов в себе желание остаться под дверью и подслушать, вышла в гостиную к Анастасии. Она подняла голову и немного нахмурилась.

— Варвара, все в порядке? — обеспокоенно спросила Градова.

— Да… — я поправила манжету и села на кресло напротив княгини.

— Не похоже, — Анастасия покачала головой.

— Нет-нет, — я вздохнула и улыбнулась. — Отца в кресло пересадили. Он даже сам сидит. И пишет…

Видеть, как человек возвращается к жизни, было радостно. Хотелось позвать Дуню, рассказать Феньке, отправить записку Анне, проорать в лицо Карлу: «Я же говорила!»

Вот только о чем Фридриха будут спрашивать? Не будет ли это слишком тяжело для него? Не переволнуется ли?

Я прислушалась, как будто могла что-то услышать через две комнаты.

— Тебе бы чаю, — сказала Анастасия. — Сладкого. Ты совсем побледнела.

Я повернулась к ней.

— Да. Сейчас велю принести, — я встала, но она поймала меня за запястье.

— Я уже попросила, — княгиня улыбнулась. — Отдышись.

Я кивнула и сцепила пальцы на коленях. Убедить себя в том, что типография не моя, тем более, что я даже не Варя, оказалось слишком сложно. Возможно, Карл все же прав? И я, привыкшая управлять, просто прикрываюсь благородными целями, а на самом деле просто хочу власти?

Марфа, видно, тоже не стала долго засиживаться в кухне, сама принесла нам чай, а потом ушла на стул около двери в комнату Фридриха.

Я взяла чашку, но пить не стала. Пальцы дрожали, а поверхность напитка пошла рябью. Дверь в отцовскую спальню открылась, Снегирев позвал Марфу.

Чашка опустилась так резко, что звякнуло блюдце. Я резко вскочила с места, но остановила себя. Медленно подошла к дверям. Врач вместе с Корсаковым пересаживали Фридриха в кровать. Это было заметно проще, хотя испарина на лице барона ясно говорила, что для него это было серьезное испытание.

Марфа тут же помогла ему лечь, укрыла и поправила подушки. Снегирев дал какие-то указания сиделке. Я молча следила, пытаясь поймать взгляд Фридриха. Уже когда мужчины вышли он едва заметно повернулся ко мне, медленно моргнул и кивнул.

— Я зайду позже, — пообещала я. — Отдыхай.

Корсаков и врач остановились в гостиной, чем, кажется, заметно взволновали княгиню. Она улыбалась поверх чашки и не знала, куда себя деть. Еще бы, я бы тоже не знала. Поэтому поспешила к ней на выручку.

— Полагаю, нужно сделать записи? — сказала я, помятуя, что в прошлый раз Снегирев сделал обстоятельное описание состояния Фридриха.

— Было бы хорошо, Варвара Федоровна, — кивнул врач.

— Конечно. Пройдемте в кабинет, — я пригласила жестом, и мы спустились на первый этаж.

Григорий Иванович сел за стол, достал бумагу с писчими принадлежностями и начал писать. Я устроилась на кресле, а Дуня, которая скользнула тенью за мной — у двери.

— Папенька утомился? — спросила я Корсакова.

— Для первого раза довольно, — ответил тот. — Сейчас пусть полежит спокойно.

Меня так и подмывало спросить, о чем же они там разговаривали, но я удержалась. Хотя, наверное, по мне все было слишком хорошо заметно, потому что Алексей Дмитриевич поправил платок и произнес:

— Ваш батюшка ответил на мои вопросы, Варвара Федоровна.

А я вот по его лицу не смогла понять, чем мне грозил этот разговор, что сказал Фридрих? Имела ли я право по-прежнему утверждать, что барон все еще доверяет дочери?

— Папенька возражает против того, чтобы я вела дела? — спросила я.

— Варвара Федоровна, до заседания ничего не меняется, — спокойно ответил Корсаков. — Продолжайте заниматься текущими делами. Ответы Федора Ивановича будут учтены при дальнейшем рассмотрении.

Предводитель ни на грамм не прояснил ситуацию.

Снегирев дописал, стряхнул песок, перечитал написанное и протянул мне лист.

— Ознакомьтесь, пожалуйста.

Я встала и взяла лист.

Улучшение было отмечено. Как и то, что отец понимал обращенные к нему вопросы и давал осмысленные письменные ответы. Затем шли слабость, нарушение движений, речи, быстрая утомляемость.

Я дочитала до конца и вернулась к первым строкам. Как кратко и скупо можно описать такой сильный прогресс для Фридриха, как пересаживание в кресло.

— Он уже может сам решать? — спросила я. — Сам заниматься типографией?

Даже не знаю, чего у меня было больше в голосе — страха или надежды.

— Он может выразить свое желание, — ответил Снегирев. — Но продолжительные занятия пока ему не по силам. Сегодня вы сами это видели.

Я кивнула. Хотелось спросить еще многое, но главный вопрос все равно остался бы без ответа: достаточно ли этого, чтобы нам наконец позволили жить спокойно?

Корсаков убрал бумаги.

Уже перед уходом Снегирев задержался возле меня.

— Вас осмотреть, Варвара Федоровна? — спросил он.

Я покачала головой:

— Благодарю, Григорий Иванович, но я уже выздоравливаю. Сегодня еще ромашкового чая попью, и к заседанию буду уже здорова.

— Не старайтесь наверстать все за один день, Варвара Федоровна, — наставительно произнес Снегирев, а потом добавил: — Ни вы, ни ваш батюшка.

— Постараюсь, — ответила я.

Он посмотрел на меня с некоторым сомнением, но спорить не стал.

Дуня вышла проводить посетителей, а я чуть задержалась в кабинете. Что бы ни сказал Фридрих — Карлу, он доверить типографию не мог. Я видела, как он смотрел на брата и как одобрительно кивнул, когда я дала отпор дядюшке. А Корсаков обещал учесть пожелание барона. Так тому и быть.