Печатница. Новый тираж (СИ), стр. 55

Он отрывисто кивнул:

— Непременно, Варвара Федоровна.

Теперь следовало поблагодарить за конфеты. Я заставила себя улыбнуться и поправила шаль.

— И вам спасибо, Сергей Дмитриевич. За то, что беспокоитесь о моем здоровье.

Он чуть склонил голову. Я опустила взгляд на край стола. Кажется, получилось все-таки теплее, чем следовало. Поручик улыбнулся в ответ.

— Значит, я не напрасно вчера заезжал.

— Разумеется, не напрасно, — ответила я и почувствовала, что краснею.

Встала, придерживаясь пальцами за край стола, но Градский поклонился и сказал:

— Не провожайте, Варвара Федоровна. Я найду дорогу.

Я не стала возражать. Вот так: переживала, а он не стал развивать разговор, поэтому не пришлось ничего объяснять.

Когда дверь закрылась, я снова достала записку. Ни одного вопроса о здоровье, ни одного лишнего слова. Это было правильно. Наверное.

Набросив пальто матери, я все же вышла в типографию, чтобы передать карту Митяю, а исправленные оттиски Матвею. Резчик уже приготовил себе рабочее место и что-то обсуждал с Пастуховым, который вернулся на свое место при первой появившейся возможности.

— Как в субботу? Все получилось? — спросила я Митяя.

Он подвинул доску, показывая вырезанные линии. На бумаге все казалось гораздо проще. Здесь он работал не только над зеркальным изображением, но и над тем, чтобы оттиск был чистым и ровным.

— Работаю, — сказал он. — К завтрашнему вечеру готова первая будет. На ней приноровлюсь, дальше легче пойдет. Только дерево нужно.

Я кивнула. Именно то, что мне и было нужно.

— Напиши мне сколько и какое дерево искать, — я подала ему листок с неудачным отпечатком на одной стороне. — Чтобы я могла передать генералу.

Список оказался коротким и содержательным. И даже с примерными расценками, чтобы продавцы не могли заломить цену втридорога, завидев военных.

Градова пришла к назначенному времени, к обеду закончила вторую карту, но за третью не взялась. Сказала, что глаза не видят, а перерисовывать потом не хочет.

Вечером Градский забрал все документы, и я, устав, как будто отпахала неделю, разрешила себе еще немного поболеть.

Утро вторника могло быть совершенно нормальным и привычным, даже по самочувствию, если бы не предстоящий визит.

Я сидела в гостиной на втором этаже вместе с Градовой, которая все же принялась за третью карту и ругалась себе под нос. Эта карта отказывалась собираться воедино. Анастасия крутила то один фрагмент, то другой, но снова и снова качала головой. Не сходилось.

Когда прозвенел колокольчик входной двери, мы с княгиней резко переглянулись. Снизу послышался голос Григория Ивановича. Я хлопнула себя по лбу. Уже? Собиралась ведь заранее подняться к отцу, а за картами совсем перестала следить за временем.

— Это врач с Корсаковым к папеньке, — сказала я Анастасии, прикрывая ладонью рот.

Она тут же кивнула и быстро собрала все карты в стопку, а я убрала все в секретер, стоящий в углу. Хорошо, что до туши пока дело не дошло — иначе бы так просто убрать не получилось.

Мы расселись с ней на креслах друг напротив друга, делая вид, что мило беседуем. Когда Дуня сопроводила гостей наверх, по нам уже нельзя было сказать, что мы делаем что-то не то, что одобрило бы общество. Дамы обмениваются сплетнями — я же проболела несколько дней.

Мужчины поклонились, я сделала реверанс, обернулась на дверь. Марфу я предупредила еще в воскресенье, но сама к отцу до их приезда так и не заглянула. По ее словам, ему было лучше. Только есть ложкой и отвечать на вопросы Корсакова — совсем разные вещи.

18.2

Я пригласила жестом следовать за мной.

— Надеюсь, вам уже лучше, Варвара Федоровна? — спросил Снегирев. — Посыльный передал, что ответа не было, потому что ему сказали, что вы приболели.

— Лучше, — сказала я, останавливаясь у дверей в спальню Фридриха. — Благодарю.

Григорий Иванович посмотрел на меня внимательнее.

— Жар был?

— В субботу. Теперь только слабость осталась, — честно призналась я. — Но в целом я уже готова к трудовым свершениям.

— Поберегитесь еще, — сказал врач. — Как Федор Иванович?

— Я к нему не заходила эти дни, чтобы не… — чуть не сказала, чтобы не распространять бациллы. Хорошо вовремя опомнилась. — Не заразить его. Но Марфа говорит, что он стал особенно упрям. Сам пробует есть и лежать больше не хочет.

Врач чуть нахмурился, хмыкнул себе под нос.

— А о нашем приезде ему известно? — уточнил Корсаков, поправляя камзол.

— Я велела предупредить, — ответила я, но не стала уточнять, что это было еще в воскресенье.

Он коротко склонил голову, и я толкнула дверь. Пропустив мужчин, я зашла следом и прикрыла створки.

В комнате было свежо, светло и тихо. Фридрих сидел на подушках и читал, придерживая книгу правой рукой. Марфа была рядом с ним. Когда мы вошли, она как раз переворачивала страницу.

При нашем появлении Фридрих поднял голову, посмотрел на гостей, затем на меня. Я улыбнулась. Уголки его рта тоже поползли вверх. Немного несимметрично, левый запаздывал, но это было уже гораздо лучше той кривой улыбки, что я видела у него до сих пор.

— Доброе утро, — произнес Григорий Иванович, подходя к кровати. — Давайте посмотрим, как вы тут без меня.

Марфа забрала у Фридриха книгу и отошла в свой угол. Корсаков поздоровался с бароном и остался рядом со мной, поодаль, чтобы не мешать врачу.

Григорий Иванович придвинул себе стул, взял запястье Фридриха и открыл крышку часов. Мы с полминуты ждали, пока врач удовлетворенно кивнет и уберет часы.

— Головная боль есть? — спросил он у Фридриха.

Барон в ответ уверенно покачал головой, Снегирев поднял брови, потом наоборот нахмурился. Попросил показать язык, зубы. Фридрих делал все неторопливо, сосредоточенно, но все еще немного криво.

Врач попросил показать, как работают руки. И если правая уж слушалась неплохо — и я даже поверила, что он может сам есть, — то левую он едва ли смог сдвинуть. Отчего Фридрих нахмурился и плотно сжал губы, словно это была неудача всей его жизни.

После отец так же подвигал ступнями. Григорий Иванович проверил чувствительность, попросил попробовать что-то сказать. Но с речью пока что было хуже всего — я не смогла разобрать ни слова.

— Спит спокойнее? — спросил врач Марфу.

— Ночью спит, а днем ни в какую. Все бы ему сидеть. Подушки сам поправляет, сердится, если укладываю, — проворчала сиделка.

Отец недовольно выдохнул и потянулся к столику. Григорий Иванович подал ему доску с бумагой и карандаш.

«Надоело», — в этот раз он написал уже по-русски.

— Понимаю, — с успокаивающей улыбкой сказал врач. — А сидеть без подушек пробовали?

Фридрих кивнул. Марфа всплеснула руками:

— Так я же боюсь! Вдруг завалится, а я не подхвачу? Сил-то коли моих не хватит, что я делать буду?

— Правильно боитесь, — Снегирев отложил доску и отогнул одеяло. — Попробуем теперь при мне. Спустим ноги с кровати. Не торопитесь.

Сначала отцу помогли подняться просто вертикально без опоры. Он уперся здоровой рукой в кровать, чуть покачнулся, но не упал. Корсаков рядом со мной дернулся, будто тоже собирался подхватить больного.

— Голова кружится? — спросил Григорий Иванович.

Фридрих хрипнул что-то похожее на «nein» и упрямо попытался свесить ногу с кровати.

— Не спешите, — остановил отца врач. — Марфа, поставьте сюда под ноги скамеечку.

Он с Марфой помог Фридриху развернуться. Здоровую ногу барон опустил сам, а вот больную пришлось переставить. Когда обе ступни оказались на скамеечке, я невольно задержала дыхание.

— Голова не кружится? — снова поинтересовался врач.

Фридрих покачал головой.

— Посидим немного, — Снегирев щелкнул крышкой часов.

В комнате стало тихо. Я чувствовала напряжение Корсакова рядом и вглядывалась в отцовское лицо, ожидая, что он побледнеет или закроет глаза.

Нет. На его лбу выступила испарина, но он упорно сохранял вертикальное положение.