Печатница. Новый тираж (СИ), стр. 54

После обеда Дуня принесла оттиски. С чистыми краями, четким знаком Еремеева, с текстом, расположенным именно так, как я объяснила Матвею. Я поднесла лист поближе, рассмотрела мелкие детали, потом перевела взгляд на текст. К середине страницы буквы начали расплываться.

— Оставь, пожалуйста, — попросила я Дуню, прикрывая глаза. — Я посмотрю. Попозже.

Она положила остальные листы на столик. Я попробовала еще раз взглянуть на оттиск, но смотреть было почти больно. Потом.

— Скажи Матвею со Степаном, чтобы домой шли. Все в понедельник.

В следующий раз я проснулась, когда Дуня легонько коснулась моего плеча.

— Сергей Дмитриевич приехал, — сказала она. — За документами.

За окном уже начало смеркаться. Кормилица зажгла свечу на столике и помогла присесть. В голове немного прояснилось, хотя горло все еще саднило, а теперь еще и насморк начал присоединяться.

— Да, конечно, давай подпишу, — сказала я.

В этот раз подпись вышла ровнее, перо даже почти не дрожало, рискуя оставить кляксу. Бумагу Дуня унесла, пообещав вернуться с бульоном, да только я так и не дождалась ее — снова уснула, в этот раз, к счастью, без кошмаров.

Поэтому с утра я чувствовала себя немного лучше, если не считать того, что носовой платок стал моим неизменным спутником. Естественно, на службу в таком состоянии я не поехала. Я даже мысленно услышала упрек отца Павла, что можно было бы и домой позвать, заодно к отцу. Я исправлюсь, обязательно, только не сегодня.

Отказавшись завтракать в постели, я спустилась. Правда пришлось сделать пару остановок по дороге на лестнице. В гостиной на столике я заметила картонную коробку. Осмотрев ее со всех сторон, я так и не поняла, к добру это или к худу. Никаких признаков не нашла.

— Дуня, а что это? — крикнула я.

Кормилица появилась в дверях, нахмурилась при взгляде на коробку.

— Сергей Дмитриевич сегодня с утра заезжал, просил вам передать. А что уж там, мне неведомо.

Интересно. Дуне тоже было интересно, поэтому она не сдвинулась с места, пока я открывала. А там оказалась еще одна коробка… С названием кондитерской. Не той, в которой в тот раз покупал конфеты Вранов.

Стало неловко. Поблагодарить, конечно, нужно. Я сняла крышку, поправила уголок бумаги, которой были прикрыты конфеты. Закрыла. Только что поручик подумает, когда я поблагодарю?

18.1

Коробку я попросила Дуню отнести в прохладное сухое место. Пока что я не готова ни думать об этом, ни решать, как отреагировать. Конфеты — это один из немногих подарков, которые можно преподнести даме и не огрести за навязывание отношений. И все же… И все же.

Рядом с коробкой я обнаружила две сложенных записки. От Григория Ивановича и губернаторши. Анна писала про благотворительную ярмарку, к которой можно присоединиться со своими открытками или лубками.

Я закусила губу и нахмурилась. Идея отличная и для рекламы, и для статуса. Это снова расходы. Надо будет посчитать и определиться с бумагой и количество, но отказываться нельзя.

— Дуня, — окликнула я кормилицу, когда та вернулась. — Письмо когда принесли?

— Так вчера, Варвара Федоровна, только я вас уж будить не стала, — кормилица неуверенно посмотрела на меня, потом на письмо. — Неужто срочное?

— Нет, — покачала я головой. — Сейчас ответ напишу. Как там Петька?

— Ой, да что с этим сорванцом будет? На нем как на собаке все, — отмахнулась Дуня.

— Просто организм у него молодой еще, справляется со всем легко, — улыбнулась я. — Тогда скажи ему, что надо будет отнести письмо в губернаторский дом. Пусть одевается.

Я же потеплее укуталась в шаль, дошла до кабинета и написала ответ. Поблагодарила за приглашение, согласилась участвовать и сообщила, что приготовлю лубки и, может, какие-то открытки. Я даже порадовалась, что с Анной Викторовной не нужно расшаркиваться, потому что сил на светские словесные ухищрения у меня пока нет.

Петька выглядел уже значительно лучше. Судя по изображению в зеркале, даже лучше меня. Я отдала ему записку, а как только за ним закрылась калитка, Дуня объявила, что довольно с меня дел.

В общем, даже если я хотела с ней поспорить, закружившаяся голова подсказала мне, что кормилица права. Но я все же просмотрела записку от Снегирева. Он предупреждал, что во вторник приедет проверить состояние Фридриха. Корсаков тоже намеревался приехать: хотел сам поговорить с отцом до следующего заседания.

От этой новости снова разболелась голова. Не хочу об этом думать. И беспокоиться.

Поэтому после завтрака я поднялась на второй этаж.

В гостиной я посмотрела на рояль. Он посмотрел на меня. И мы приняли общее решение не трогать друг друга. Возможно, рано или поздно я все-таки сяду за него. Но не сегодня. Точно не сегодня.

К Фридриху я тоже логично не пошла, но сиделку предупредила, что во вторник к нам должен прийти врач. Марфа рассказала, что отец отказывается ложиться и упорно пытается ложкой есть сам. Я наказала сиделке не отказывать ему, но следить, чтобы Фридрих не уставал.

Как бы он ни поступил потом, после выздоровления, я хочу, чтобы он поднялся, чтобы вернулся к любимой типографии. А Карл… Пусть продолжает мерить всех по себе, однажды ему прилетит бумеранг счастья.

Остаток воскресенья прошел между кроватью и креслом. Я дочитала оттиски Еремеева, которые так и лежали возле постели. Нашла одну ошибку, отметила на полях и с каким-то несоразмерным облегчением отложила листы. Остальное было хорошо.

Потом я нашла в вещах Вари недоделанную вышивку. Наверное, ту самую, о которой в моем сне говорил Фридрих. Рассмотрела ее со всех сторон, попробовала подержать в пальцах иглу. Снова удивилась, насколько руки все помнят.

Убрала.

Попросила Дуню принести «Евгения Онегина».

«Евгеній Онѣгинъ», — прочитала я на титульном листе. Я хоть и не чувствовала особого дискомфорта в обращении с буквами, которых в моем современном языке уже нет, тут они бросились в глаза. Словно наборщик немного перестарался.

Тысяча восемьсот тридцать седьмой год. В моей жизни такую книгу, наверное, держали бы под стеклом.

На обороте обнаружилось разрешение цензора с требованием представить три экземпляра после печати. Мне всегда было интересно, насколько сложно Пушкину и другим писателям того времени давалось взаимодействие с цензурой. Но я ни разу не удосужилась узнать этого.

Теперь… только по слухам и получится узнать. Главное, чтобы самое не пришлось с этим ведомством сталкиваться.

Я устроилась на кровати, укуталась в кокон из одеяла и погрузилась в чтение.

К понедельнику голова почти перестала кружиться. Горло еще болело, голос звучал непривычно низко, зато я смогла одеться и спуститься без остановки на лестнице.

Градский пришел, как обычно, к девяти часам утра и в этот раз предпочел сделать вид, что не замечает моей усталости. Поручик положил на стол сверток с картами. Я поставила подпись о приеме. Думала, он сразу заберет ее и уйдет, но Градский достал из мундира еще и запечатанную записку.

— Его превосходительство просили передать.

Я взяла ее слишком поспешно, распечатала дрогнувшими пальцами и только потом подумала, что вероятнее всего прочту там какое-то сухое распоряжение.

'Варвара Федоровна!

Более подробно оценив рисунок карты, я сделал вывод, что работа сложнее, чем предполагалось в начале. Дополнительные траты на дерево и работу резчика прошу в прежнюю цену не включать и представить отдельный счет.

Если есть проблемы с обеспечением деревянных заготовок, сообщите требования поручику.

Н. А. Вранов'.

Сухо. Но… Я перечитала последние строки. Я еще не прикидывала, во что мне обойдется закупка дерева, если не найдется у нас нужных досок. Это предложение Вранова было как нельзя кстати.

Я подняла глаза на Градского. Он уже убрал в папку под мышкой мою расписку, сжимал одной рукой фуражку, другой — перчатки и ждал ответа.

— Сергей Дмитриевич, передайте, пожалуйста, его превосходительству мою благодарность за все, — сказала я. — Скажите, что я очень ценю его заботу.