Печатница. Новый тираж (СИ), стр. 53
Я резко вдохнула. Он говорил о типографии. Конечно, только о типографии.
Но это тело было для меня чужим. Даже человек наверху, которого я уже привыкла называть отцом, принадлежал не Марине. Здесь все было не мое.
— Я сохраняю дело для отца, — я постаралась ответить тверже, но чашку в руки взяла, чтобы согреть заледеневшие пальцы.
— И для себя, Варенька, — высокомерно произнес Карл. — Для себя ты сохраняешь.
— Мне нужно, чтобы у нас были средства жить, — возразила я.
Дядюшка покачал головой:
— И чтобы тебя слушались. Чтобы купцы с тобой дела вели, генерал присылал поручика. Или приезжал сам. Чтобы все спрашивали тебя, а не Фридриха. Приятно ведь?
Я сжала подлокотник. Он произнес это так уверенно, что я едва не начала оправдываться. Сделала вдох и закашлялась.
— Дай бог, брат поправится. Вернется к делам, скажет: ступай, Варенька, я сам. Ты ведь послушаешься?
Я ответила не сразу. Утопила паузу у глотке чая. Но Карл это заметил.
— Я буду рада, если он сможет вернуться, — наконец, произнесла я.
— Я спросил, уступишь ли ты ему место, — продолжил давить он.
Я посмотрела на дядюшку. Представила, как снова придется просить, объяснять, зачем менять то, что годами делалось одинаково, ждать разрешения. Представила, каково это, жить как настоящая девица-дворянка.
— Я не желаю бросать работу. Это не значит…
— Отчего ты так уверена в собственной добродетели? Тебе нравится распоряжаться. Нравится владеть и получать выгоду. Или и это ты терпишь исключительно ради больного отца?
Я почувствовала, как горят щеки. Он медленно сложил перчатки.
— И еще смотришь на меня так, будто я один здесь жду выгоды от несчастья брата.
— Уходите, — я вскочила с места, едва не расплескав чай.
Карл поднялся, наклонился ближе.
— Ты ничем не лучше меня, — понизив голос, произнес Карл.
Он усмехнулся, надел перчатки и вышел.
Глава 18
Я толкнула дверь в кабинет. За столом сидел Фридрих и внимательно вчитывался в содержание записки Еремеева. Это была точно она, я ее узнала. Потом он ее отложил и взял другую — от Вранова. Ту самую, в которой он утверждал рисунок первой карты.
Фридрих казался абсолютно здоровым, он прекрасно владел обеими руками, уверенно сидел и даже улыбался, глядя на записку.
— А, Варенька, — он поднял голову и посмотрел на меня поверх очков, — доброе утро.
— Вам… Тебе лучше? — удивленно спросила я.
— Как видишь, — кивнул он.
Мне хотелось броситься его обнимать, хотелось позвать Дуню и рассказать всем-всем, что отец выздоровел, что теперь не нужно никакого попечения, никакого Карла.
— А у меня столько новостей! — воскликнула я, подходя к столу. — Смотри, вот тут его превосходительство…
Я коснулась пальцем записки, которую Фридрих тут же убрал в папку.
— Не переживай, Варенька, — улыбаясь, произнес он. — Я непременно сам во всем разберусь. А ты можешь теперь отдыхать. Иди вон книгу почитай. Или… ты же так и не довышивала ту картину с маковым полем?
Я посмотрела на папку. Он ведь даже не дослушал. Я еще не рассказала ни про Еремеева, ни про карту. Может, он просто не понял?
— Но я…
Фридрих уже взял следующий лист.
Моя зависшая в воздухе рука сжалась в кулак и медленно опустилась. Я хлопала ресницами и никак не могла сморгнуть в миг проступившие слезы. Обернулась, чтобы скрыть их от Фридриха.
Передо мной стоял стол с заседателями. Они в ожидании смотрели на меня. С пера письмоводителя на бумагу упала черная капля, он недовольно хмыкнул и полез за другим листом.
Откуда-то сбоку вперед вышел Карл. Он снял свое пенсне и убрал его в карманчик.
— Ну что же ты не радуешься? — спросил он. — Ты же сказала, что будешь рада выздоровлению отца.
— Я рада, — ответила я.
Это было правдой. Я чувствовала, что рада. Только… что мне теперь было делать? Бросить все, чем занималась и думать о платьях, вышивке и нотах? Но как?
— Просто я хочу работать, — выдохнула я.
— Ты хочешь распоряжаться. Чужим, — произнес Карл, а потом, оказавшись совсем рядом, добавил шепотом: — Ты такая же, как я.
— Нет! Я просто хочу работать в типографии!
Я обхватила голову обеими руками и зажмурилась.
— Ты опять про свою работу! — раздался знакомы и в то же время почти забытый голос. — Мне остается только согласиться со всем.
— Ты? — я отшатнулась.
Мужчина запустил пятерню в волосы и откинул темную отросшую челку назад.
— У всех бабы как бабы, — продолжил он, видя, что я молчу. — Дома и еда нормальная, и рубашки выглаженные. А ты?
Я дернула манжету и закусила щеку. Дышать становилось определенно нечем.
— А что я? От меня зависит…
— Вот! Все от тебя зависят! — он развел руками, а потом стряхнул несуществующую пылинку с рукава пиджака. — Уже все вокруг говорят: тебя не смущает, что у твоей бабы одни мужики на работе? Хоть бы раз согласилась со мной, как нормальная…
Он развернулся, я кинулась вперед, хватая его за руку. Только вместо теплой кожи, под пальцами оказалась прохлада перчатки.
Я вскинула голову и встретилась взглядом с Врановым.
— Николай Алексеевич?
— Варвара Федоровна, — он коротко кивнул и высвободил руку.
Дышать стало совсем невозможно.
Я проснулась от приступа кашля, с которым едва смогла справиться. Воздух с трудом проходил в легкие, кровать снова была мокрой, а во рту было сухо-сухо. Резко села, вцепившись пальцами в одеяло, и тут же упала на кровать.
Вдох-выдох.
Понимание где я и того, что это все был всего лишь лихорадочный бред, пришло не сразу. Медленно, секунда за секундой я собирала себя.
— Барышня, — я не сразу поняла, что это Марфа. — Что ж вы это самое…
Она поохала, потом чуть приподняла меня и вложила в руку стакан с водой. Я сделала глоток, и почувствовала, насколько сегодня раздирает горло. Только бы не ангина. Антибиотики — это изобретение двадцатого века.
— Который час? — прохрипела я.
— Так утро уже, Варвара Федоровна, — сказала Марфа.
— Утро? Градский скоро придет, нужно вставать.
Я сделала еще одну попытку. Даже опустила ноги на пол. Но голова так закружилась, что я едва не рухнула на пол.
— Нет уж, барышня, — снова заохала Марфа. — Вы уж лежите. Сейчас я к вам Дуню позову.
Дуня пришла с кувшином горячей воды и чистым полотенцем. Она не произнесла ни слова упрека, но так выразительно молчала, что мне было стыдно.
Пока кормилица помогала мне переодеться и обмыться, Марфа перестелила постель. Дуня бережно окутала мои ноги еще одним пледом и принесла чая с малиной.
— Сергей Дмитриевич приехали, — сообщила она. — Карты привезли. Я сказала, что вы нездоровы.
Я закрыла глаза. Вспомнилось, как я цеплялась за перчатку Вранова, не давая ему уйти. Всего лишь сон, а перед Сергеем Дмитриевичем почему-то тоже стало неудобно.
— Принеси бумагу на подпись сюда, — сказала я Дуне. — И чернила.
— Вы бы хоть сегодня не работали! — пробухтела кормилица. — И так вон после вчерашнего слегли.
Мне хотелось сказать, что не после вчерашнего, а просто по характеру болезни, но спорить сил не было, да и горло болело.
В получении карт я расписалась, отдала все Дуне, а пока она ходила — провалилась в сон. С этого момента весь день стал похож на рисунок пунктиром. Я просыпалась, пила чай, Дуня мне рассказывала, как дела в типографии. Я кивала, что-то передавала и снова засыпала — организм старательно пытался экономить силы.
Митяй принес вырезанную картинку для Еремеева. Матвей начал набор. Митяй начал работу с картой. Степан напечатал пробные оттиски. Откорректировали. Опробовали снова.