Печатница. Новый тираж (СИ), стр. 39

— Или мне прекрасно помогают, — я пожала плечами.

Откладывать дела в долгий ящик стряпчий не стал и подвинул первую стопку документов к себе. Доверенность, расписки, долги… Михаил Васильевич тратил на каждый документ едва ли дольше полуминуты и потом откладывал его в стопку, принцип формирования которой был известен только ему самому.

— Это то, что было уже после удара Федора Ивановича? — уточнил стряпчий.

Я кивнула, и в отдельную стопку перекочевали заказы Еремеева и Вранова. Дьяконов выписал себе что-то в блокнот, кое-где поставил пометки.

Снова прозвенел колокольчик. Фенька вышла, оставив приоткрытой дверь, а вернулась уже с Арсеньевой.

— Доброго дня, — я встала и сделала реверанс. — Очень рада вас видеть.

Она ответила на приветствие и поздоровалась с Дьяконовым. Он тоже поднялся, поклонился и поцеловал вдове руку.

— Михаил Васильевич, я предупреждала Варвару Федоровну, что желала бы присутствовать при том, как вы будете разбирать документы, — произнесла Арсеньева, присаживаясь в кресло у стены. — Мне хотелось бы быть в курсе того, за что мне предлагают поручиться.

Стряпчий одобрительно кивнул.

— Разумно. Варвара Федоровна, есть ли еще какие-то заказы или предложения, которые просто пока что не оформлены?

Я вспомнила вчерашний разговор.

— Ширяев предлагал печатать у нас часть своего заказа, — ответила я.

Дьяконов медленно поднял глаза от бумаг на меня, словно пытался понять, не шучу ли я. Да какие уж тут шутки.

— А вы? — уточнил стряпчий.

— Варвара Федоровна предложила ему документально оформить это предложение, — ответила за меня Арсеньева.

— Все верно, — подтвердила я. — И предупредила, что сначала покажу вам.

Я протянула ему вчерашние записи, хотя изначально не очень хотела ему показывать. Мои заметки тоже не отняли много времени у Дьяконова, но я, кажется, увидела на его лице призрак улыбки.

— Удивительно, — произнес он. — С такой хваткой муж у вас либо всю жизнь будет злиться, что вами не покомандуешь, либо именно за это вас и полюбит.

— Вы слишком далеко заглядываете, Михаил Васильевич, — заметила Арсеньева. — Для начала следовало бы найти человека, которому достоинства жены не покажутся личным оскорблением.

— Если покажутся, Елизавета Михайловна, значит, Бог отвел, — ответила я.

Дальше дело пошло быстрее: Дьяконов сверил долги, работников, платежи и действующие заказы, останавливаясь только там, где видел что-то необычное.

На Пастухове он наконец поднял голову и поинтересовался, с какого перепуга в доме находится солдат. Арсеньева прикрыла губы пальцами, но в глазах у нее откровенно мелькнуло веселье.

Дьяконов снова вернулся к доверенности.

Он положил рядом договор Еремеева, бумаги по военному заказу и выписку с прошлого заседания, затем еще раз внимательно прочитал документ от начала до конца.

Нахмурился. Постучал пальцами по столу.

— Михаил Васильевич?

Он не ответил сразу.

— Присутствие признало ваше право вести текущие дела типографии, — наконец произнес стряпчий. — И сама доверенность составлена достаточно широко. С этим спорить трудно. Здесь все хорошо.

Он хмыкнул, провел по строке. У меня внутри неприятно похолодело.

— Но?

— Но я не вижу прямого права заключать новые договоры и принимать на него новые обязательства.

12.2

Я откинулась на спинку кресла и потерла пальцами лоб. В ушах как будто щелкали костяшки счет, отмеряя мои проблемы. На «моем счету» три договора, которые помогли удержаться типографии на плаву. Один из них позволил отложить окончательное решение совета.

Но если сейчас посчитают, что я не имела права их заключать… Карлу даже не придется доказывать, что я плохо веду дела.

— Насколько это плохо? И можно ли с этим что-то сделать? — спросила я, вернувшись к доверенности.

Дьяконов не ответил сразу. Подтянул к себе выписку с прошлого заседания, снова просмотрел ее и положил рядом. Потом взял договор Еремеева, бумаги по военному заказу и только после этого поднял глаза.

— Мне надо подумать, — честно сказал Дьяконов.

— Мне только вот непонятно, почему Карл Иванович не использовал эту лазейку в прошлое заседание, — заметила Арсеньева. — Это не в его духе.

— Да, это хороший вопрос, — согласился стряпчий. — Насколько мне известно, Карл Иванович не первый год занимается составлением прошений и ведет чужие дела по разным поручениям. Странно, что он не увидел то, чем мог свободно воспользоваться.

Я покачала головой.

— Он не видел до этого доверенность, — ответила я. — Я не допускала его до бумаги, опасаясь, что он может что-то с ней сделать.

— Что же, — довольно хмыкнул Дьяконов. — Очень дальновидно с вашей стороны. Но теперь у него есть дополнительное оружие против вас. Поэтому нам надо подумать, как сделать так, чтобы оно было бесполезно.

Я слабо улыбнулась — это уже звучало обнадеживающе, но пока что не очень уверенно.

— Я очень надеюсь на ваш опыт и знания, — вздохнула я.

— Я посмотрю, как подобные полномочия толковались в других случаях, поговорю с нотариусом, который удостоверял доверенность, и подумаю, чем еще можно подтвердить намерения вашего отца.

Я невольно покосилась в сторону двери. Конечно, спросить Фридриха оказалось бы самым простым и логичным действием. Его умственные способности восстанавливаются быстрее тела, но вряд ли его сочтут дееспособным для дачи показаний.

— К Федору Ивановичу пока обращаться не будем, — словно прочитал мои мысли Дьяконов. — И вы, пожалуйста, тоже ничего не предпринимайте самостоятельно. Никаких исправлений в старых бумагах, дополнительных приписок и попыток задним числом сделать документы убедительнее.

Я аж поперхнулась.

— Я не собиралась. Это же себя закопать.

— Хорошо. Но предупредить я должен был.

Арсеньева усмехнулась.

— Судя по тому, как уверенно вы это произнесли, такие мысли часто появляются в головах тех, то к вам обращается.

— К сожалению, — устало произнес Дьяконов. — Не все обладают достаточной рассудительностью.

Дьяконов снова сделал несколько пометок в блокноте и повернулся к Арсеньевой.

Та сидела расслабленно, наверное, даже слишком для человека, который готовится принять на себя ответственность за дело, далекое от идеала.

— Что ж, Варвара Федоровна, — произнесла она, когда стряпчий закрыл блокнот. — Думаю, я уже достаточно посмотрела.

Я приготовилась к отказу.

— Если мое согласие вам еще требуется, можете назвать присутствию мое имя, — произнесла она.

Несколько секунд я молчала, не зная, как поблагодарить так, чтобы не выглядеть совсем отчаявшейся.

— Это прекрасно, — выручил меня Дьяконов и снова открыл блокнот. — Мне понадобится подготовить обоснование вашей кандидатуры. Одного желания Варвары Федоровны недостаточно, особенно если Карл Иванович решит возражать.

Арсеньева чуть приподняла брови.

— Тут было бы правильнее не «если», а «когда», — заметила она. — Но я бы хотела оставить мое вмешательство в тайне. Ему же незачем знать всех тонкостей вашей защиты. Ведь так, Михаил Васильевич?

— Сейчас — незачем. К заседанию он все равно узнает, но давать ему несколько лишних дней на возражения я не вижу причины.

После стряпчий коротко перечислил, какие сведения ему понадобятся от Арсеньевой: положение Арсеньевой, ее имущественная самостоятельность, отсутствие интереса в делах Лерхенов и подтверждение того, что она действительно согласна принять временное попечение. Ничего особенно сложного там не было, и Елизавета Михайловна обещала передать нужные бумаги завтра.

Арсеньева поднялась, показывая, что она узнала и сделала все, что планировала.

— Если кто-то вдруг поинтересуется, почему я к вам заходила, Варвара Федоровна, — произнесла она. — Скажите, что для того, чтобы напомнить вам, как следует вести себя юной леди. И прислуге велите помалкивать.

— Разумеется, Елизавета Михайловна, — я поднялась и сделала реверанс. — Благодарю.