Печатница. Новый тираж (СИ), стр. 33

А утром мне в голову пришла внезапная идея. Если я дома не могу найти газеты — попробую найти на почте.

10.2

После того, как я накануне весь день только и занималась тем, что принимала гостей, провести утро нового дня вне дома мне показалось чуть ли не самой лучшей мыслью. Поэтому я быстро собралась, попросила Дуню не так сильно затянуть корсет и не слишком туго заплетать волосы.

Кормилица поправила мне манжеты и воротник, а потом приколола мне небольшую брошь.

— Папенька проснулся? — спросила я.

— Проснулся, — ответила Дуня. — Марфа говорит, с утра уже писать пытался, распоряжаться. Снова характер проявляет свой, прости, Господи.

Я не удержалась от улыбки. Значит, и правда выздоравливает. А мелкие указания его выполнять — только к лучшему

— И что же он требовал?

— Да кто ж скажет-то? По-немецки-то только вы читаете, мы-то с Марфой и знать не знаем, — ответила Дуня.

Что же, значит, я и узнаю. Заодно покажу ему столичные образцы от губернаторши, ему наверняка интересно будет.

Я позавтракала, сбегала в кабинет и пошла к Фридриху. В его комнате было свежо, светло и практически не было того унылого запаха болезни, что пугал больше всего. Марфа поднялась, поклонилась и вышла после моего кивка.

Фридрих лежал высоко на подушках. Он повернулся ко мне, и его взгляд сосредоточился на мне. Сложно сказать, что выражало его лицо, поскольку оно все еще не вернуло себе полноценную подвижность. Но то, как Фридрих на меня смотрел, заставляло мое сердце замирать.

— Доброе утро, — я села рядом и взяла его руку. — Я ненадолго. Хотела тебе показать, что мне вчера Анна Викторовна привезла. Смотри. Это из столицы.

Я развернула к нему афишу и самое удачное меню, которое я нашла. Фридрих заинтересованно нахмурился, присматриваясь к бумагам.

— Я решила попробовать взять их за основу для заказа Еремеева, — сказала я. — Представляешь, в Светлоярске будет все как в столице! Сейчас Матвею тоже покажу, пусть он подумает, как с нашими шрифтами это исполнить, и чего не хватает.

Фридрих перевел взгляд на меня и, кажется, улыбнулся уголком рта. Чуть шевельнул правой рукой, и я подала ему карандаш и бумагу. В этот раз он писал медленно, долго, время от времени задерживая дыхание, когда повернуть карандаш было особенно непросто.

Как обычно, писал по-немецки, но я автоматически перевела.

«Искорка».

Я резко выдохнула, почувствовав, как в груди словно что-то резко сжалось и к глазам резко подступили слезы. Это было не мое узнавание — Варино. Но такое острое, что сдержать эмоции было сложно.

Фридрих так называл Варю, когда та шкодила в детстве. Говорил, что искорка маленькая, да пламя от нее может разгореться большое.

Я подняла взгляд. Фридрих смотрел на меня слишком пристально, как будто искал в моей реакции что-то.

— Я постараюсь не сжечь Светлоярск, — произнесла я. — Но делу не дам затухнуть…

Он медленно кивнул, а потом прикрыл глаза. Только я успела заметить блеск влаги.

Господи. Он догадывался. Чувствовал. И чем больше к нему возвращалась ясность, тем меньше у меня оставалось времени.

Я положила ладонь ему на грудь, чувствуя, как она мерно поднимается и опускается, как бьется сердце Фридриха.

— Папенька, я все объясню. Только не сейчас. Пока вам нельзя волноваться. А мне нельзя остановиться.

Он больше не открыл глаза, но накрыл своей сухой прохладной ладонью мою руку.

Понятия не имею, как буду с ним объясняться. Как ему сказать, что Вари, его дорогой и безмерно любимой дочери больше нет. Что теперь ее место занимаю я, иномирянка, которая не спасла своего отца и в жизни ничего не нажила такого, к чему хотелось бы вернуться.

Я оставила на столике несколько образцов, что принесла мне губернаторша, забрав только те, что собиралась показать Матвею, поцеловала Фридриха в щеку и ушла в типографию.

Кениг сегодня был накрыт парусиной, Пастухов и Степан где-то ходили, а Матвей рассматривал разложенные перед ним листы.

— Черновую опись закончил, барышня, — сказал он после поклона. — Как сказали, так все и выписал. Заодно и порядок навел, а то все руки не доходили.

Я взяла листы с пометками Матвея. Это было именно то, что нужно для встречи с Дьяконовым. К этому еще прибавить список от Степана и каракули Петьки, то к разговору по типографии я вообще готова!

— Отлично, — кивнула я. — А я тут вчера подумала немного и кое-что хочу предложить для Еремеева. Посмотри, может, тебе тоже придет что-то в голову интересное.

Я выложила перед ним образцы и рядом свои зарисовки.

— Смотри. Еремеев хочет «по-столичному», но это слово ничего не значит, когда не знаешь, как это в столицах и какую цель преследуешь, — начала объяснять я. — Вот много свободного места, крупное название, тонкая рамка. Сразу видно — дорого, не скупятся на пустое место на бумаге. А вот тут все забито завитушками, глаз устает. Может, и стоит много, но вчитываться, всматриваться, разбираться не хочется.

Матвей покивал, погладил свою густую бороду.

— А вот тут чисто и понятно все, — ткнул он пальцем в самое интересное меню. — Похоже на то, что мы по первому заказу Еремееву делали.

Я довольно улыбнулась и подвинула к нему свои заметки и зарисовки для резчика по дереву — своеобразный логотип для трактиров Еремеева. Наборщик почесал бороду.

— Хорошо, — протянул басом он. — Примечательно. Попробую собрать из наших шрифтов, Варвара Федоровна. Да посмотреть, как и что получится. Митяй вчера Петьке сказал, что зайдет сегодня к обеду. Поспрошать у него про рисунки-то?

Я улыбнулась.

— Спроси. Да не отпускай, пока я не вернусь, у меня к нему еще одно важное дело есть, — наказала я.

Вот теперь можно было и на почту идти.

Почта располагалась в косоватом здании с заваливающейся пристройкой. Снаружи она была покрашена свежей желтой краской, которая, наверное, по чьему-то мнению, должна создавать видимость благополучия. Сразу в голову пришли все «капремонты», когда поверх старой облупившейся краски намазывали новую, и это все потом отшелушивалось и делало здание похожим на обгоревшие плечи дачников. Пятнистыми.

Над входом висела видавшае виды табличка «Почтамт». У крыльца со стоптанными ступеньками стояли двое мужчин и спорили, активно жестикулируя. Чуть в стороне кучковались несколько мальчишек. Видно, порой им тут перепадал заработок.

Дуня хмыкнула, когда я толкнула входную дверь, но зашла следом, стараясь не отставать ни на шаг. Я огляделась и дождалась, пока глаза привыкнут, прежде чем увидела в глубине зала за высоким столом столового. У него были прилизанные волосы и измученное лицо человека, который давно познал «счастье» работы с людьми.

Я подошла, прочистила горло и произнесла:

— Баронесса Лерхен. Не поступало ли чего на имя барона Федора Ивановича Лерхена? Письма, газеты, ведомости. А то почта последнее время стала запаздывать.

Работник поднял убийственный взгляд на меня, но при упоминании титула, заискивающе улыбнулся, однако на дне его глаз по-прежнему таилось раздражение. Он потянулся к толстой книге, лежащей чуть в стороне.

— Сейчас посмотрим.

Он явно делал мне одолжение. Он не просто решил проверить мою просьбу, мужичок соблаговолил осчастливить меня.

— На имя Федора Ивановича Лерхена были доставлены «Губернские ведомости». В пятницу. Больше ничего, — служащий снова опустил голову к своей работе

— В пятницу? — переспросила я.

Столовой вздохнул с интонацией «сколько глупых барышень, которым неприлично отказать» и поднял взгляд:

— Вот отметка, — он ткнул пальцем. — Нынешний номер доставляли. Как и все предыдущие.

Очень интересно. Кому-то очень полюбились наши «Губернские ведомости». И он же решил, что девице газеты не нужны.

— Подскажите, а быть может… У вас остались невостребованные номера за прошлые недели? За месяц или полтора назад.