Печатница. Новый тираж (СИ), стр. 26

Я вспомнила вопросы Евдокии Степановны за обедом о подписных листах и пожертвованиях. Они уже тогда подумывали о том, чтобы обратиться ко мне? Хотя да. Не к Ширяеву же? Этот точно благотворительно ничего делать не будет, удавится раньше. Я еще Кениг за двести рублей забыть не могу.

Анна Викторовна рассказала, что они подумывают выпустить благотворительный сборник, который люди приобретали бы не только ради пожертвования. Губернаторша хотела сделать из него что-то вроде журнала с полезными советами в тех делах, которые должны были выполнять женщины, но кто бы их этому научил.

Я внимательно слушала губернаторшу, задавала ей вопросы и ловила себя на том, что она в своей голове уже построила самый настоящий бизнес-план, в котором я была только небольшой частью. Сама идея была намного, намного масштабнее. И меня это подкупало.

— Такое издание будут покупать, — сказала я. — Особенно если материалы окажутся достаточно простыми, чтобы ими можно было воспользоваться, а не только восхититься ученостью автора. Что-то еще?

— Рубрику «Город ими гордится». С фотографиями.

Я поправила манжету и покачала головой.

— Этого я вам, к сожалению, не могу сделать. — ответила я. — Для этого нужна литография или иная возможность переносить изображение иначе, чем у нас. У нас — дерево.

— Резьба?

— Да. Можно резать на дереве. Но снимок придется сначала перевести в рисунок, потом резать доску. А дерево не любит полутонов. Все, что на фотографии держится тенью, в печати может стать грязью. Особенно лицо.

Я представила, как это будет выглядеть и немного даже наморщилась. Даже Градова с ее умением не спасла бы. Нет-нет. Напечатаешь такое, а потом закидают жалобами про то, что я намеренно испортила чей-то прекрасный лик, даже если он не выглядел прекрасно.

— Жаль, — губернаторша задумчиво отвела взгляд, а потом резко повернулась ко мне: — Варвара Федоровна, я правильно поняла, что в принципе вы согласны?

Я уже понимала, во что обойдется типографии мое согласие. И все же отказать не могла — не только Анне Викторовне, но и приюту, ради которого затевалось издание.

— При одном условии. Точнее, двух. Комитет оплачивает бумагу и краску. И на издании указывается типография Лерхен.

Анна Викторовна согласилась сразу, даже предложила поместить название типографии на заметном месте. Это была не прибыль, но весомый вклад в репутацию, реклама и участие в предприятии под покровительством губернаторши, полученное без участия Карла Ивановича.

— Вы же подготовите все материалы? — уточнила я.

— Именно так. Инициатива наказуема, — развела руками Анна Викторовна, а я вздрогнула.

Губернаторша посмотрела на стол с папкой. Фраза была обычной. Но для кого? Для меня или для Вари тоже?

— Цензура.

Я поймала взгляд Анны Викторовны. Как будто это короткое слово для нее имело несколько более глубокое значение, чем то, что относилось к ее предприятию.

— Прежде всего потребуется разрешение цензора, — сказала я. — Иначе мы наберем весь текст, а потом будем переделывать страницы из-за одного подозрительного выражения.

Я перевела все в шутку, которую прочитала буквально вчера, пока пересматривала старые переписки отца со старым приятелем. Кулинарную книгу пришлось править из-за фразы про «вольный дух» в печи. Слишком уж она цензору показалась провокационной.

Мы не обсуждали пока никакой конкретики, никаких цифр и цен. Но даже это отняло довольно много времени, я начала задумываться о том, как там княгиня наверху. Конечно, выгонять губернаторшу я не собиралась, но учитывая, что наш разговор подошел к логическому завершению, я думала, она уже попрощается, однако Анна Викторовна внезапно спросила:

— Как здоровье Федора Ивановича?

— Намного лучше, вашими заботами, — ответила я, пытаясь сохранить спокойное лицо.

— Я тут ни при чем. Вы не против, если я его навещу?

Я бросила взгляд на дверь. Там была лестница на второй этаж, к спальне Фридриха. Вот только пройти к ней можно было только через гостиную, в которой сидела княгиня. И рисовала она отнюдь не цветочки и бабочки.

8.3

В просьбе губернаторши не было ничего странного или подозрительного: она не первый раз осведомлялась о здоровье Фридриха и даже помогала советом. Поэтому отказать сейчас было бы странно. Да, я могла все списать на то, что он спит, но мне казалось это неправильным.

Оставался только вопрос с княгиней. Как отреагирует Анна Викторовна? Хотя… Она упоминала картинки для сборника. А Анастасия Федоровна говорила о своем желании реализоваться как художник. Кажется… они могли друг другу помочь.

Пауза уже и так оказалась слишком долгой, поэтому подробнее этот вопрос я решила обдумать, пока мы будем у Фридриха. Но в любом случае, мне сейчас нужно было предупредить Градову.

— Идемте, — сказала я губернаторше. — Батюшка будет рад вам.

У лестницы я нарочно остановилась и произнесла чуть громче, чем стоило:

— Прошу вас, Анна Викторовна.

Сверху послышалось шуршание, какой-то стук, тихий «ой», а я мысленно закатила глаза. Незаметнее уже некуда. Мой намек поняли — это хорошо. Только вот звуковой аккомпанемент говорил о том, что убирать принялись слишком суетливо.

Когда мы вошли в гостиную, Анастасия Федоровна уже стояла возле стола. На мой взгляд слишком испуганно, улыбалась слишком широко, а реверанс вышел чересчур дерганный. Впрочем, не мне осуждать ее реверансы, которые у меня самой выходили только благодаря памяти тела.

Мы обменялись ничего не значащими фразами, после чего я провела губернаторшу к отцу. Марфа тут же встала со своего места, поклонилась и прикрыла открытую до этого форточку.

Я посмотрела на Фридриха. После визита Карла я злилась и думала, что переживания могут навредить отцу, но, кажется, дядюшка добился прямо противоположного результата. По словам Марфы, он с большим упорством начал делать упражнения, потребовал вложить ложку в его пальцы, только приходилось придерживать его руку, а в воскресенье вечером он даже назвал меня по имени.

Только вот взгляд, которым он на меня смотрел, с каждым разом становился все серьезнее. Поэтому я не могла не задаваться вопросом, что будет, когда он узнает, что я не Варя. А отец просто не может не узнать. И от этого мне было страшно: как скажется такой удар на его здоровье?

Губернаторша поздоровалась с Фридрихом и заметила дощечку с бумагой у его руки.

— Вы уже начали писать?

На лице Фридриха мелькнула кривая, но, кажется, довольная улыбка. Он вывел карандашом короткое «Ja».

— Папенька пишет понемногу, пытается говорить, но пока плохо получается, — сказала я. — Быстро устает. Спешит вернуться к делам.

Анна Викторовна повернулась к Фридриху:

— Писать вам нужно непременно, чтобы рука вспоминала. Только именно понемногу, Фридрих Иванович. Не до усталости. Ради вашей дочери, — сказала она. — Варвара Федоровна и без того держит на себе слишком много. Не заставляйте ее еще и отнимать у вас карандаш силой.

Отец сначала нахмурился от того, молодая женщина, годившаяся ему в дочери, пытается ему что-то советовать. Но было то ли в ее интонации, то ли в словах, то ли во взгляде что-то, что заставляло прислушиваться. Как будто это говорила не девушка девятнадцати лет, а умудренная опытом женщина. Едва ли моложе той же Арсеньевой.

Я даже зажмурилась на мгновение, чтобы прогнать этот морок.

Анна Викторовна заметила, что умные люди вредят себе особенно старательно. Отец подумал и вывел:

«Und Sie?»

Я прочитала и все-таки улыбнулась. Он определенно шел на поправку, что позволял себе шутить. Губернаторша не обиделась. Призналась, что сама не всегда умеет вовремя остановиться, пожелала ему беречь силы и напомнила, что типографии еще понадобится его помощь.

После этих слов Фридрих посмотрел уже на меня. Тем самым взглядом, который меня смущал. Я улыбнулась ему и, не сдержавшись, поправила подушку, погладив нерабочую руку, которая под пальцами казалась живее, чем в первые дни.