Печатница. Новый тираж (СИ), стр. 23

Но Елизавета Михайловна уже увидела то, что хотела: что Варвара Федоровна не теряется, не сдается. И, кажется, это только распалило ее интерес. Вот только я не мог понять, хорошо это или плохо. Теперь мне становилось особенно любопытно: а чего хотела сама баронесса.

— Признаться, — сказал я, не глядя на Арсеньеву, — образцы печати действительно бывают полезны. Мне доводилось видеть приказы, набранные так, что ошибка в строке могла стоить дороже плохого распоряжения.

Елизавета Михайловна тут же перевела взгляд на меня.

— Военные приказы и ресторанные меню, Николай Алексеевич? Какое неожиданное родство.

— Плохо набранный текст везде дурно служит делу, — ответил я. — Только последствия разные.

Варвара Федоровна посмотрела на меня быстро, почти не изменившись в лице, но все же приняла помощь. И, кажется, запомнила.

Марья Петровна Ладынина тоже заметила. Ее взгляд скользнул от меня к баронессе Лерхен и стал внимательнее.

Дальнейший обед все больше походил на изучение баронессы. Как будто уважаемые дамы пытались понять, с какой стороны и как подступиться к Варваре Федоровне, насколько она действительно понимает дело и как скоро готова будет сдаться.

Но сдаваться она была не готова, потому к окончанию беседы мы знали, что хорошо сделанная печать помогает читателю понять не только то, что там написано, но и то, зачем это было сделано. Что всякая бумага имеет свою цель. И что сама баронесса Лерхен умеет держать удар и напрочь отказывается быть правильной девицей.

Мне не хотелось думать о том, как я сам к этому отношусь.

Когда все вернулись в гостиную, а поручик задержался у баронессы Лерхен с каким-то коротким замечанием, я вышел в галерею с зимним садом. Там дышалось легче. Особенно после такого обеда.

Градский вышел через несколько минут и надел шинель.

— Поручик, — позвал я его.

Он подошел, даже не делая вид, что не понимает, что я хочу ему сказать.

— Ваше превосходительство.

— Вы, кажется, собирались сегодня обедать у Еремеева, — сказал я, глядя в окно на то, как в сани загружаются Ладынины.

Градский чуть склонил голову.

— Обстоятельства переменились, ваше превосходительство, — произнес он спокойно.

— Понимаю, — ответил я, сцепив руки за спиной. — Обстоятельства имеют это свойство. Офицеру полезно отличать их от собственного желания задержаться.

Он поднял взгляд, но промолчал.

— Бумаги баронессы Лерхен должны ходить исправно и в срок, — продолжил я. — Без задержек, вызванных… переменой обстоятельств.

Я повернулся, наконец, к нему.

— Так точно, — он подобрался и поднял подбородок.

— Вот и хорошо. Мне не хотелось бы искать того, чьи обстоятельства более постоянны.

Глава 8

Спецсимволы

Когда мы вернулись в гостиную, я отошла к самому окну и сделала глубокий вдох. Не то, чтобы меня интересовало то, что происходило на улице, но мне нужна была минута тишины.

Ладынины попрощались одними из первых. Марья Петровна вышла вместе с дочерью, а следом гостиную покинул и Вранов. Возможно, ему просто наскучило общество. И все же я поймала себя на том, что проследила за ним взглядом, и тут же отвернулась.

Мне сейчас надо думать о типографии.

Определенно, настоящая Варвара на моем месте справилась бы намного лучше. В нее с детства было вколочено понимание о том, что за обедом о делах не разговаривают. Погода, последние события и, конечно, сплетни. И то, что я заговорила о ресторациях грозило превратиться в одну из горячих тем для обсуждения и осуждения. Очень невыгодную мне и играющую на руку Карлу.

Я привыкла думать о делах каждую секунду, а уж задача о образцах вообще висела одной из основных. Как повод прийти в губернаторский дом. Стоит ли вообще удивляться, что я спросила о примерах сразу же, как упомянули ресторации? А потом еще и не сразу поняла, почему повисла тишина и на меня так странно посмотрели?

Когда дошло, было уже поздно. Впрочем, возможно, это было и к лучшему, потому что дало возможность Елизавете Михайловне сделать свой шаг. Я понимала, что она с того самого момента, как я вошла в гостиную, искала повод прощупать мои границы.

Я была готова и, честно говоря, заинтересована в том, чтобы привлечь ее внимание. А тут Вранов дал такой прекрасный повод. Черт его дернул упомянуть еду в ресторане…

Софья Андреевна обещала намекнуть Арсеньевой про меня и мои дела, но я не ждала, что все будет просто. Поэтому когда вторая часть обеда превратилась в обсуждение бумаги, печати и прочих нюансов типографской работы, я была даже рада.

И благодарна и Вранову, и Анне Викторовне, и Евдокии Степановне Покровской, жене настоятеля кафедрального собора. Я не пряталась, но они ловко направляли разговор в то русло, которое помогало мне не опростоволоситься снова.

Однако все же это было только начало, главное мне еще только предстояло. Личный разговор с Арсеньевой, которая сейчас с очень довольной улыбкой что-то говорила губернаторше.

— Варвара Федоровна, — негромко произнес Градский, остановившись рядом. — В понедельник я привезу бумаги к девяти.

— Благодарю, поручик.

Он помедлил.

— Надеюсь, сегодняшний обед вас не слишком утомил, — произнес с улыбкой.

— После него я по крайней мере точно знаю, какие вопросы не следует задавать за общим столом, — я почти незаметно склонила голову.

Поручик задержался еще на мгновение, словно хотел добавить что-то, но ограничился пожеланием доброго дня и отошел.

Я потерла ладони и посмотрела на Арсеньеву. Сухая фигура в темном платье, прямая спина, спокойные движения. Она попрощалась с Анной Викторовной и направилась ко мне.

Софья Андреевна считала ее подходящим попечителем. После сегодняшнего обеда я понимала почему: Арсеньева умела подмечать главное и говорить так, что напрямую ее обвинить было бы не в чем. Это та способность, которой мне даже за несколько лет в этом обществе, не научиться — я слишком прямолинейна. А с Карлом это мое качество может только навредить.

Елизавета Михайловна остановилась напротив меня и несколько секунд рассматривала так спокойно, будто я была диковинкой, а она решала, взять ее с собой или нет взять.

— Варвара Федоровна, — произнесла Арсеньева. — Должна признаться, вы умеете оживить обед. Без вас мы так и разошлись бы, поговорив только о распутице и чужих болезнях.

Из ее уст это звучало как комплимент, и мне пришлось сдержаться, чтобы не улыбнуться.

— Рада, что оказалась полезна, — ответила я. — И смогла развлечь общество.

— О, общество развлечь нетрудно. Достаточно оступиться на ровном месте или произнести то, о чем девицам не следует даже думать, — хитро улыбнулась Арсеньева. — Но вы сумели после этого еще и о деле поговорить. Такое встречается реже.

Я не поняла, хвалит она меня или предупреждает. Вероятно, сразу и то и другое.

— В следующий раз буду тщательнее выбирать тему, — ответила я.

— О, нет, — Елизавета Михайловна покачала головой. — Иначе можно слишком долго подбирать и внезапно обнаружить, что кто-то другой говорит вместо вас.

Она чуть повернула голову, разглядывая меня внимательнее.

— Но вы сегодня говорили так, будто были уверены, что рассказываете о самом интересном деле в своей жизни, — Арсеньева сделала пару шагов так, чтобы лучше меня видеть.

— Это так и есть, Елизавета Михайловна, — ответила я. — А иначе ради чего мне так упорствовать в опеке?

— Ради наследства?

Я грустно улыбнулась и пожала плечами.

— Ну что вы, — произнесла я. — Все собранные мной документы говорят о том, что мое главное приданое — это долги. У нас сейчас даже своего экипажа нет.

— Так ради чего?

— Ради дела, Елизавета Михайловна, — честно сказала я. — Дела моего деда. Отца. Но… вряд ли это тот ответ, который ждут от девицы девятнадцати лет.

— От девицы девятнадцати лет обычно ждут не ответа, а согласия с тем, что за нее уже решили, — спокойно сказала Арсеньева. — Вы хотя бы не стали подбирать слова, которые мне понравятся. Впрочем, за вас сегодня вступилось удивительно много людей.