Печатница. Новый тираж (СИ), стр. 22

Арсеньева, и так долго сидевшая молча, не смогла пропустить моего участия в этом обсуждении.

— Как воодушевляюще, — язвительно сказала она. — Дамы у нас теперь получают инструкции, генералы — командуют исполнением, губернатор одобряет законность. Светлоярск решительно вступает в новую эпоху.

— Елизавета Михайловна, — осадила ее Покровская.

— Что? Я говорю с восхищением. Просто, как всегда, без должной сладости, — Арсеньева ответила с таким видом, будто и впрямь не понимала, за что ее осадили.

— Сладости будут за обедом, — заметила губернаторша, произнося вслух то, о чем догадывался каждый в этой гостиной. — Если Тихон Савельевич, наш повар, не решил, что в пост нам достаточно хрена.

Арсеньева улыбнулась, оценив замечание.

— Возможно, хрен за сегодняшним столом может оказаться самым уместным из блюд.

Желание оставаться на обед слабело. Но Градский явно никуда не собирался, а у баронессы, похоже, были свои причины остаться. Этого хватило, чтобы я не стал откланиваться.

Следующие гости почти заставили меня пожалеть об этом. Лакей объявил Марью Петровну Ладынину с дочерью.

Марья Петровна и Елизавета Павловна вошли с тем сдержанным достоинством, которое приличествует женщинам из семей офицеров. Мать поздоровалась со всеми, а мне поклонилась чуть ниже, чем следовало, подчеркивая то, что это уже не первый разговор. Дочь посмотрела коротко, робко и сразу опустила глаза.

Мне ничего не оставалось, как ответить им внимательнее, чем случайным знакомым. Я помнил и про свое обещание. И понимал, что помимо этого обещания Марья Петровна преследует и свои цели. Как и другие дамы, являющиеся с дочерьми к губернаторскому обеду «засвидетельствовать свое почтение».

— Рад вас видеть, — произнес я вполголоса. — Надеюсь, вам чуть менее тревожно.

— Благодаря вам, — так же тихо ответила Ладынина-младшая.

А я невольно посмотрел туда, где сидела Варвара Федоровна.

Она тоже взглянула на вошедших. Быстро, почти незаметно. На Марью Петровну, на ее дочь, на меня. По ее взгляду я понял: встречу у полицейской части она запомнила. И картинка для нее сложилась быстро.

Варвара Федоровна позволила себе быстро исчезнувшую с губ усмешку, дернула манжету и отвела взгляд.

Я выпрямился и сделал шаг ближе к камину, отходя от Ладыниных. В моих действиях не было ничего предосудительного или двусмысленного. Но все же мне стало неприятно от того, что Варвара Федоровна могла увидеть эту сцену иначе. Как особое внимание. И еще неприятнее было то, что меня это задело.

Анна Викторовна приветствовала Ладыниных, затем легко включила их в общий круг так, чтобы они не почувствовали себя лишними. Дубровский наблюдал за женой с привычным спокойствием, но во взгляде было тщательно спрятанное волнение. И я понимал почему: Арсеньева бросала весьма заинтересованные взгляды на каждого, кто собрался в гостиной. Особенно — на баронессу Лерхен.

Приглашение на обед в этой ситуации выглядело больше как оповещение о начале второго раунда.

Я предложил руку Ладыниной-младшей и очередной раз посмотрел на Градского, мысленно напоминая ему, что он собирался отобедать в трактире. Он слегка наклонил голову, мой взгляд понял и учтиво оказался рядом с Варварой Федоровной. Поручик что-то очень тихо ей сказал, а она ответила ему сдержанной улыбкой без попытки проявить наигранную скромность.

Случайность вышла слишком удобной

За столом говорили о дорогах, почте, распутице и ранней весне. О пойманном на днях колоднике и героическом поведении Строганова. Ничего опасного — на первый взгляд. Но как правило именно в таких разговорах решалось, о чем город будет говорить следующие несколько дней.

Марья Петровна снова вернула разговор к службе сына, давая дочери возможность оказаться не просто молчаливой барышней, а сестрой офицера.

Градский делал вид, что занят рыбой, но всякий раз оказывался готов помочь Варваре Федоровне раньше лакея. Сама баронесса почти не вмешивалась. Сидела прямо, отвечала, когда к ней обращались, и я был почти уверен, что думала о своих делах. Как обычно.

Белозерова время от времени поглядывала на нее, а Арсеньева ждала повода. Анна Викторовна старалась делать вид, что расслаблена, однако слишком хорошо видела, когда и как стоило увести разговор в безопасное русло. Дубровский с другого конца стола следил со сноровкой бывалого офицера, понимая, что в этой ситуации жене может потребоваться его поддержка.

Я в очередной раз с досадой поймал себя на том, что снова ищу взглядом Варвару Федоровну, и повернулся к хозяйке.

— Признаюсь, Анна Викторовна, — сказал я, — такой рыбы мне давно не подавали. В столичных ресторациях чаще заботятся о названии блюда, чем о его вкусе.

Я произнес это без всякого умысла, только Варвара Федоровна вдруг подняла голову.

Взгляд у нее изменился мгновенно: исчезла усталость, исчезла отстраненность, даже осторожность отступила. Передо мной снова была не девица за губернаторским столом, а человек, озабоченный делом. И я понял, что сейчас случится как раз то, о чем потом и будут судачить.

— Анна Викторовна, простите за странную просьбу, — произнесла она. — Не сохранилось ли у вас случайно каких-нибудь столичных ресторанных меню? Мне хотелось бы посмотреть, как они сделаны.

Я чуть сильнее сжал приборы. Градский замер и чуть покраснел. Ладынина-младшая потупила взор, как и положено в неловкой ситуации, а старшая выразительно поправила салфетку, отмечая, как именно стоит себя вести девицам. И как именно не стоит тоже.

На лице Арсеньевой появилась довольная улыбка. Баронесса опомнилась почти сразу, уточнив:

— Для работы.

Я смотрел на Варвару Федоровну и молчал. Одного взгляда было бы достаточно, чтобы понять, что баронесса никоим образом не может быть связана с тем, что происходит в ресторациях и с мужским отдыхом. Можно было вмешаться сразу, объяснить, для чего нужны эти пустяковые бумажки, из-за которых сейчас может разгореться нешуточная сплетня.

Но если бы я сделал это первым, Арсеньева получила бы повод интереснее: генерал спешит защищать девицу. И этот повод оброс бы еще более любопытными подробностями.

— Ресторанных меню? — произнесла Елизавета Михайловна с тем самым интересом, после которого обычно становилось поздно отступать. — Я всегда поражалась широте петербургского воспитания. Столичные барышни, должно быть, получают такие впечатления, о каких провинциальная скромность позволяет нам только догадываться.

Это был серьезный удар. Причем не только по Варваре Федоровне, но и по губернаторше.

Но баронесса Лерхен в свойственной ей манере прямо посмотрела на Арсеньеву. То ли не понимала, какие могут быть последствия, то ли осознанно оценивала Елизавету Михайловну. Без обиды и испуга.

Анна Викторовна попыталась перехватить разговор и сделала это неудачно.

— Возможно, у меня что-то и было, — сказала она. — Но я недавно сожгла все, что у меня осталось от прошлой жизни, так что вряд ли…

Она замолчала почти сразу. Дубровский не изменился в лице, но я заметил, как остановился его взгляд. Возможно, кто-то другой, кто не провел бы эти дни в доме губернатора, не обратил бы на это внимания. Мне же сильно бросилось в глаза и замешательство Анны Викторовны, и настороженность ее мужа. И отчего-то это заставило задуматься.

— Сожгли? — удивилась Арсеньева. — Какая решительность. Не всякая женщина способна так уверенно расправиться с прошлым. Возвращаясь к ресторанным меню…

Еще пара слов, и это могло бы быть критично, но губернатор перебил так, словно сделал это случайно, вспомнив внезапно, но очень вовремя.

— У меня могли сохраниться подобные меню. Бумаги имеют свойство скапливаться. Я велю посмотреть в своих архивах.

Тема была закрыта быстро. Тут мне стоило поучиться у Дубровского. С солдатами я управлялся лучше, чем с такими разговорами.

— Благодарю вас, ваше превосходительство, — баронесса склонила голову. — Любой образец был бы мне полезен. Я верну все в сохранности.