Печатница. Новый тираж (СИ), стр. 21

Обычно это натюрморты, пейзажи, статичные картины. Но то, что мне вчера показала Варвара Федоровна… Совсем не было похоже на женскую руку. И в то же время было.

Я дал согласие на пробную работу — в конце концов, я почти ничего не терял. В худшем случае я получил бы подтверждение собственным сомнениям. Но сам себе я должен был признаться, что баронесса Лерхен до сих пор редко ошибалась в том, что касалось типографии.

Эта мысль понравилась мне еще меньше.

У губернатора я был ближе к обеду. В передней лакей принял шинель и фуражку, сообщил, что Андрей Кириллович в гостиной, и я прошел к нему.

Дубровский сидел у камина, но его лицо вовсе не было похоже на лицо человека, лишенного забот. Почти все время, что я его видел, он словно решал загадку мироздания, не меньше. Губернатор поднялся мне навстречу, мы обменялись приветствиями.

— В соборе вас не видел, Николай Алексеевич, — сказал он, указывая на кресло рядом с собой.

— Был в приходской, — спокойно ответил я. — Там мои люди.

Он кивнул, осведомился о последних вестях с Кавказа, спросил, построил ли я новые маршруты для дальнейшего пути и скорее ради приличия уточнил, как здоровье солдат, что лежали с горячкой. Разговор был немногословный и без попыток сделать вид, что мы с губернатором больше, чем хозяин и его незваный, но, как мне хотелось надеяться, не сильно обременяющий гость.

Дверь открылась, и вошел Градский. Он поприветствовал губернатора, затем меня.

— Ваше превосходительство, позволите?

— Говорите, — я кивнул.

— Через трактир Еремеева после обеда идет оказия на тракт. Один младший офицер берется довезти письма до следующей станции, дальше передаст почтовому смотрителю. Наши собрали записки. Я хотел уточнить, не будет ли от вас личного отправления.

Я посмотрел на пламя в камине и задумался. Домой мне писать некому — управляющий справится и без меня, двоюродные сестры заняты своей жизнью. Да и кому важно, что я застрял в некоем губернском городе вместо того, чтобы ехать к месту службы.

— Нет.

Градский помолчал, словно ожидая, что я передумаю.

— Тогда, с вашего позволения, отобедаю у Еремеева и там же соберу остальные письма, — наконец, сказал он.

— Ступайте, — сказал я. — Только следите, чтобы излишняя учтивость не мешала вашим делам.

Градский уже поклонился, собираясь выйти, когда в гостиную вошли дамы. Мы поднялись.

Анна Викторовна появилась первой, за ней — Белозерова, Покровская и Арсеньева. Дамы заняли диван у стены. Губернаторша села так, чтобы видеть мужа. Белозерова устроилась спокойно, без лишних движений. Арсеньева заняла место, которое позволяло бы видеть всех присутствующих. Взгляд ее я тоже оценил.

Я поклонился и собирался вернуться к креслу, когда дверь открылась снова.

Вошла Варвара Федоровна, полностью нарушая мои планы сегодня не встречаться с ней.

Она сделала реверанс всем сразу, без суеты и без той натянутой робости, которой молодые девицы гордятся. Синее платье, белый воротник — скромно, даже излишне сдержанно. Только с ее рыжими волосами и светлой кожей с веснушками полная незаметность все равно не выходила. Волосы были убраны гладко, но несколько прядей у виска уже выбились. Для другой девицы это выглядело бы небрежностью, но только не для баронессы Лерхен.

Она держалась прямо, кажется, усталость на лице была заметна меньше, чем вчера. Но я все же отступил от кресла:

— Прошу, Варвара Федоровна.

Баронесса посмотрела на меня прямо, как делала это всегда. Без наигранного смущения. Однако в этот раз ее щек все же коснулся румянец. Или мне показалось?

— Благодарю, ваше превосходительство.

Показалось. Почти убедил в этом самого себя.

7.1

Варвара Федоровна села, аккуратно расправив юбку. Я остался стоять еще мгновение, затем отошел к камину. Градский бросил на баронессу взгляд, слишком живой для того, кто ездит к барышне только по поручениям. Затем он очень ловко переместился по гостиной ближе к окну и подальше от двери, хотя, если мне не изменяла память, он собирался уходить, чтобы пообедать у Еремеева.

Но формально я ничего не мог ему сказать. Особенно при некоторых дамах.

Я посмотрел на Белозерову и Арсеньеву. И если первая, как я уже успел заметить на балу и после, весьма благоволила баронессе Лерхен, то вторая смотрела на всех так, будто в этот момент мысленно заряжала мушкет.

Губернаторша первой нарушила молчание и спросила баронессу о заседании опеки. Андрей Кириллович предостерегающе взглянул на жену, но Анна Викторовна сделала вид, что не поняла. В этом доме тоже что-то менялось, и губернатор пока не знал, как с этим быть.

Не мне его судить, учитывая все обстоятельства жизни этого дома.

Варвара Федоровна умела говорить о неприятном прямо и без просьбы о сочувствии. При других она вообще редко позволяла себе чувства — будто дело было ширмой, за которой можно спрятать и усталость, и уязвимость.

Для девицы, которую пытаются представить неспособной вести дело, редкая выдержка. И упрямство.

— Попечение отложили на две недели, до проверки обстоятельств, — ответила она, держа спину прямо. — Но типографию у меня в четверг не отняли, и уже за это я должна быть благодарна.

Она ровно на миг перевела взгляд на меня. Я сдержанно вежливо улыбнулся. Мы оба были там, оба знали, как повернулось дело, и что теперь предстояло баронессе.

— Отсрочка — не поражение, Варвара Федоровна, — сказал я. — Особенно когда противоположная сторона рассчитывала на немедленное решение.

Конечно, она знала, что я прав. Но это не отменяло всей тяжести опустившихся на нее дел, даже если не брать в расчет только типографские заботы. Баронесса перевела взгляд на Белозерову, а потом и на Арсеньеву. А та, кажется, только и ждала этого момента.

— Как приятно, когда заседание Дворянской опеки внезапно обретает сходство с военной кампанией, — укол был в мою сторону, да только смотрела Елизавета Михайловна на Варвару. — Сразу становится понятно, кому где стоять и откуда ждать выстрела.

Однако на лице баронессы не дрогнул ни один мускул. Не было ни смущения, ни досады, ни испуга. Она словно изучала Арсеньеву в ответ, только в свойственной ей манере — спокойно и деловито.

Анна Викторовна поспешила сгладить момент и спохватилась, что ее ответ пришел слишком поздно. Но баронесса с легкостью признала свою ошибку. Там, где многие мужчина попытались бы найти причины в чем угодно, от слуги до ненастья.

— Нашлись люди, которые прислали мне подробные инструкции, как поступить, и я намереваюсь ими воспользоваться, не отступив ни от одного пункта, — произнесла баронесса, выразительно посмотрев на губернаторшу.

И здесь на удивление синхронно оба супруга сделали вид, что совершенно ни при чем. Примерно так же ни при чем, как мое появление в присутствии.

Затем я перевел взгляд на Варвару Федоровну. Ее пальцы чуть дрогнули на складках платья, но она только сильнее выпрямилась. В ее скромной улыбке была благодарность, но мне показалось, что она же и зарождала в баронессе тревогу.

Теперь она была вынуждена принимать помощь — ту самую помощь, необходимость которой я сам же поставил ей в упрек. И уже не имело значения, что именно я тогда хотел сказать.

Варвара Федоровна могла отойти от советов, чтобы как можно меньше опираться на других. И в этом была самая главная опасность для нее самой.

— Если инструкции подробны, следуйте им, — сказал я.

Баронесса не подняла на меня взгляд, рассматривая свои тонкие кисти с бледной, почти прозрачной кожей.

— Я постараюсь, ваше превосходительство.

Этот ответ был весьма в ее духе. И мог означать только одно: она готова принимать помощь ровно до того мгновения, когда снова сможет рассчитывать только на себя.

Я не мог понять, меня это больше удивляло или возмущало.

— Сделайте это. «Старалась» — это не действия.

Глаз она так и не подняла, но упрямо поджала губы. Пожалуй, в этот момент мне больше всего хотелось переубедить ее. Однако я понимал, что мои слова снова прозвучали как обвинение.