Печатница. Новый тираж (СИ), стр. 20

— Нет, Карл Иванович, — ответила я. — Я думаю, что если руки остаются чистыми, покровители лишь свидетели, а не спасение.

— Если вести дело невозможно не запачкать рук, — он поправил пенсне. — Вы еще убедитесь.

Он поклонился и вышел.

Я знала, что в чем-то он прав. И частенько приходится и лукавить, и идти на какие-то сделки с совестью. Но сейчас единственное, в чем меня можно было винить — это в том, что я не Варвара и не готова в этом признаться.

Когда дверь за Карлом закрылась, я окончательно поняла, что мне пора сменить направление мыслей. Если с заказом Вранова хоть что-то двигалось, то за проект Еремеева я даже не садилась. А там много нюансов.

Еремеев хотел не просто листок, а «по-столичному». Но как на самом деле делали в Петербурге я не знала. И это было проблемой, потому что сделать нормальный дизайн — это одно. Не просто же так масленичные листы сработали.

Но сейчас разговор шел о брендировании дела Еремеева. И это уже был совсем другой уровень и ответственности, и сложности.

В общем и целом, мне нужны были примеры. Не местные — их-то я и в кабинете Фридриха нашла бы немало — а именно из Петербурга. Чтобы и реклама, и источник информации, и визитная карточка в одном.

Я поднялась и прошлась по кабинету.

Где в Светлоярске мне найти это? У купцов, что недавно ездили в столицу? У чиновников?

Ответ пришел внезапно. Губернаторша не так давно приехала из столицы. Приглашения, карточки, благотворительные билеты, программы, меню, какие-нибудь объявления музыкальных вечеров, да хоть что. В губернаторском доме я могла бы найти подсказку.

И завтра я как раз должна была быть у Анны Викторовны на обеде.

Я остановилась у окна и посмотрела на улицу, где время от времени проезжали сани. Люди ехали по домам. Отдыхать. И мне тоже стоило.

Завтра на обеде мне нужно не только выдержать Арсеньеву, не опозориться перед Анной Викторовной, но и брать в расчет, что Вранов временно пребывает в доме у губернатора. А его присутствие всегда странно влияло на меня. Словно мозгов резко становилось меньше.

А еще мой вопрос про образцы стоило бы хорошенько завуалировать. И найти способ объяснить, что именно я хочу посмотреть. Сослаться на столичный вкус и желание, чтобы Светлоярск не отставал от Петербурга по искусности листков?

Это прозвучало бы почти прилично. Главное, не упоминать маркетинг и рекламу.

Воскресное утро началось тихо, продолжилось службой в храме и даже принесло немного успокоения. Людей было меньше, чем в Прощеное воскресенье, но все равно достаточно, чтобы чувствовать себя частью очень старого порядка. Я стояла, повторяла поклоны и крестилась чуть позже остальных. Тело Вари помнило больше меня, но все равно иногда запаздывало. Я не понимала всего происходящего, но душа действительно откликалась.

Я даже не отвлекалась на мысли о типографии, Карле и заседании опеки. Зато думала о Фридрихе, посылая куда-то вверх, под купол храма, а, может, и выше, просьбы о том, чтобы он быстрее поднимался. Все, чего я просила для себя — это терпения. А сил… Не даром же говорят, что Господь не посылает испытание сложнее, чем мы можем вынести.

После окончания службы мы с Дуней сели в нанятые сани.

— В губернаторский дом, — сказала Дуня кучеру и помогла мне устроиться.

В голове было почти пустынно, даже нервы, кажется, перестали быть натянуты как струны. Конечно, я знала, что этот эффект ненадолго. Но… Может, как-то и воспользоваться предложением отца Павла, сходить к нему?

Я снова повторила ключевые задачи на визит к Анне Викторовне: поблагодарить губернаторшу, выдержать Арсеньеву, выказать уважение Софье Андреевне, не забыть про образцы. И надеяться, что Вранова там все-таки не будет.

Сани остановились у самого крыльца. Дуня помогла вылезти, поправила мне одежду и постучалась в дверь.

Когда перед нами открылась дверь, на душе все еще было спокойно. Так спокойно, как бывает перед цунами.

Глава 7

Вранов

Священник начал проповедь, а я потер правую руку, еще раз окинув взглядом прихожан. Я намеренно не пошел сегодня в главный собор, потому как настроение с утра не располагало к светским расшаркиваниям и учтивым поклонам, которых было бы не избежать там, где собирался высший свет Светлоярска.

Для воскресной службы я выбрал небольшую церковь. Ту, которую для посещения выбрали мои люди. Кроме них здесь были мещане, купеческие приказчики и всего пара офицеров. Неудивительно, что мальчишки отвлекались на эполеты — потому я выбрал место в стороне и в тени, чтобы не привлекать лишнее внимание.

Я давно перестал искать в церковных службах утешение. Порой они, напротив, лишь бередили старые раны или напоминали о новых проблемах. Зато хотя бы здесь все было логично, привычно и предсказуемо. В моей жизни в последнее время предсказуемости было меньше, чем хотелось бы. Особенно после переправы, где чужая халатность все равно стала моей ответственностью.

Перекрестившись, я снова посмотрел поверх голов, прежде чем успел себя остановить. Того, кого искал, не находил. Это было ожидаемо, потому что я был не в кафедральном соборе, а здесь. Намеренно. Официально — со своими людьми.

После окончания службы я подошел к кануннику и перекрестился. Две свечи — родителям. Тоска по ним уже давно не терзала душу. Мать умерла так давно, что память о ней складывалась больше из чужих слов, миниатюры, которую долгие годы хранил отец, и ее молитвенной книжки. Отца я знал лучше, но без душевной близости. Он любил. Как умел.

Третья свеча — за всех, кто остался на Кавказе, только не в гарнизонах, а в земле. Тех, чьи жизни зависели от меня, тех, от которых зависела моя жизнь. Их было много, имен я не знал.

А вот четвертая… Я зажег ее не сразу. Сперва невольно нащупал через ткань во внутреннем кармане пуговицу. Медная, чуть подернутая зеленью, с неровным краем. Рука дрогнула, когда я зажигал фитиль и мне пришлось задержать дыхание, чтобы дрожь не была заметна, пока я ставил свечу в подсвечник.

С Егором было труднее. Это был тот долг, который было невозможно оплатить ничем и никогда. Его жизнь — за мою. Священник тогда сказал, что по милости Божьей он умер быстро. Я лишь стиснул зубы и промолчал. Когда вышел из госпиталя — самым некрасивым образом напился. Всего раз, потому что легче не стало. Да до сих пор не легче.

Перекрестился и вышел, вновь унося с собой тупую боль и тяжесть долга.

На крыльце увидел двоих, что только начали оправляться после горячки. Бледные, с синяками под глазами — и уже на службе. Их рвение можно было бы назвать силой духа. А можно — глупостью. Я все же склонялся бы ко второму. Как в случае с баронессой Лерхен, которая готова скорее лишиться чувств, чем отступиться от своих слов.

Я нахмурился от этого непрошеного сравнения. Глупо же сравнивать девицу с солдатом. Хотя баронесса Лерхен вообще не вписывалась в какие-то привычные сравнения.

Я подошел к тем двоим. Первый из переболевших вытянулся передо мной так резко, что едва не качнулся.

— На ногах? — спросил я.

— Так точно, ваше превосходительство.

Голос бодрый, а лицо серое. Второй делал вид, что он еще более здоров.

— Пока без караула.

Они удивленно, почти испуганно, заморгали.

— Ваше превосходительство, но мы…

— Без караула, — повторил я. — И если что не так — сразу до врача. Мне мертвые храбрецы не нужны. Все понятно?

— Так точно!

Они ответили почти хором. Я кивнул и спустился с крыльца. Там меня перехватил Рябов, доложил о положении дел с испорченной упряжью и деталью для типографии Лерхен. К концу недели обещают сдать деталь на первую приладку. Я снова кивнул.

Прикажу Градскому доложить Варваре Федоровне. Нет, пожалуй, напишу записку.

До губернаторского дома можно было доехать, но я пошел пешком. Мне нужно было пройтись.

Потому что я мысленно снова вернулся ко вчерашнему разговору с баронессой. К той его части, когда она сказала, кого выбрала на роль рисовальщика. Я почти не удивился, когда им оказалась женщина. Но княгиня? Нет, девиц, конечно, учат рисованию. Даже купеческих дочерей, особенно, если отец семейства достаточно амбициозен.