Печатница. Новый тираж (СИ), стр. 15

Дорогие читатели!

Следующая прода может выйти с задержкой, но я приложу все усилия, чтобы она не была большой. Спасибо вам огромное за поддержку и добрые слова! Я ценю, что вы остаетесь со мной и Варварой Федоровной.

Глава 6

— Матвей, — позвала я, не выпуская из рук записи. — Я знаю, что Федор Иванович сам дела вел. А никого он для переписывания набело не нанимал?

Наборщик задумался, зато Степан кивнул.

— Было дело, — ответил он. — Захаживал к нам раз или два в месяц Клим. Племянник старого Ремезова. Говорят, наукам учился, да ума не набрался. Только и может что писать красиво, вот и околачивается у присутственных мест. Кому прошение, кому копию, кому жалобу.

— Это хорошо, — задумчиво произнесла я, откладывая черновые описи.

Значит, как минимум красиво это все переписать мы можем. Но эта мысль натолкнула меня на следующую, которая до этого мне даже не приходила в голову. Ну, по всей видимости, в силу моей жизненной позиции «я сама».

Фридрих не работал в сферическом вакууме и без помощников. Сам ведь не значит «один». Он сотрудничал с кем-то.

А это значило, что должен быть где-то их список — список тех людей, чье качество работы устраивало Фридриха, с кем можно было бы сотрудничать. И это мне было сейчас просто необходимо.

Писец, резчик, переплетчик, стряпчий, в конце концов. По крайней мере, мне хотелось думать, что последний у Фридриха тоже был. Как бы он мне сейчас пригодился!

В кабинет я вернулась уже с определенными целями. Внимательно просматривая всю книгу расходов, я старательно выписала на отдельный листок все имена и фамилии, с кем работал барон. Среди них мне действительно несколько раз попался Клим Ремезов. А еще имя резчика, кузнеца и шорника.

Но стряпчего не было. Или Фридрих сам прекрасно справлялся с официальными бумагами, что я не исключала, или он записывал это где-то в другом месте. Я вздохнула от досады, но и на том было спасибо. Отложив этот список, я перешла к следующему моменту плана.

Ширяев предлагал скандальные двести рублей за Кениг. И если даже теоретически было понятно, что он стоит больше, интуицию в доказательство не положишь. Поэтому мне нужно было приложить все усилия, чтобы найти подтверждение реальной стоимости машины.

У меня был счет, сколько Фридрих Иванович заплатил. Но Карл легко мог сказать, что брат переплатил за немецкую причуду. Или что теперь, после поломки и всей этой возни, машина годится разве что на железо.

Мне нужен был прейскурант или любая другая официальная бумага, где было бы изображение с указанной ценой.

Размокший лист из тех, что Дуня тогда спасла из снежной каши, подошел бы. Но на нем хорошо, если можно было разобрать название. А уж цену — просто из ряда фантастики.

Писать в Петербург было смешно. Там только в одну сторону две недели, а с учетом весенних проблем с дорогой — и того больше.

Значит, оставалось искать в Светлоярске. Мне не хватало фантазии придумать, где еще эта непонятная информация могла пригодиться. Ну, конечно, кроме Ширяева — уж у него-то точно вся информация была. Только я к нему, естественно не сунулась бы.

Оставалась только казенная типография. Там могли лежать старые прейскуранты, присланные объявления, выписки, письма от столичных контор — вся та бумажная пыль, которую годами не читают, но и выбросить не решаются. У нас в типографии тоже всякой макулатуры рекламной скапливалось тонна.

И проблема-то у меня оказывалась пустяковой: сделать так, чтобы мне дали этот прейскурант. Я снова тяжело вздохнула и с трудом переборола порыв подняться и вытряхнуться из жесткого корсета.

Если я пойду в эту типографию сама, буду расспрашивать про станки и цены, тем более требовать бумаги — это снова будет отвратительным ударом по репутации. Я могла сколько угодно знать, что мне нужно. Но другие лучше знали, что мне не нужно.

И я снова уперлась в то же самое: мне нужен стряпчий — ему не откажут.

В дверь постучали. Я крикнула: «Войдите», — и подняла взгляд, чуть сместив свечу, чтобы она мне не мешала. В кабинет вошел Петька, держа в руках письмо.

— Сказали, из присутствия, Варвара Федоровна, — произнес он и положил конверт на стол.

Я кивнула. Петька еще сказал, что Пастухов сменился, как положено. Я попросила сказать Феньке, чтобы она отнесла самовар в типографию, чтоб ночью хоть чаем согреться можно было — типография без работы выстужается быстро.

А потомм вернулась к письму. Корсаков писал сухо, без малейшего намека на пристрастность или эмоции. Я его понимала: даже если он и хотел бы мне помочь, он — представитель дворянства, он должен поддерживать устои, а не спускать с рук безумства девицы.

Отличие Карла от меня состояло в том, что я не умела как он подавать свои «хотелки» в упорядоченном письменном виде. Вот как сейчас: Карл Иванович Лерхен подал просьбу о допущении его к предстоящей описи имущества Федора Ивановича. Он, как лицо, ходатайствующее о попечении, желал быть активным участником.

И плевать всем хотелось на то, что он не то что мешать будет, он намеренно будет гадить. Присутствие просьбу уважило. Естественно.

Теперь всякое мое действие можно было бы записать против меня. Отказываюсь дать ключи, значит, скрываю что-то. Не показываю бумаги — в них беспорядок. Возражаю — слишком эмоциональна. Молчу, значит, меня все устраивает.

Если бы Карл сам заявился на порог с требованием — я могла бы что-то ему сказать, но теперь я опять приходила все к той же мысли: мне нужен стряпчий.

Если бы дядюшка явился сам, я могла бы выставить его за дверь и потом сколько угодно краснеть перед Дуней за непочтительность. Если бы он прислал частное письмо, я могла бы не ответить. Если бы стал кричать — тем лучше, пусть кричит.

Я сложила извещение Корсакова и убрала его в стол. Чтобы не мозолило глаза и не злило. Сегодня я так и не поехала к Белозеровой, а теперь было уже поздно. Мне оставалось только надеяться, что она не откажет в просьбе стать попечителем. Потому что если не она… то кто?

В кабинете я просидела до тех пор, пока свеча не превратилась в маленький огарочек, и только тогда пошла спать с твердым намерением с самого утра ехать к Софье Андреевне

Утром я велела Петьке отнести Белозеровой карточку с короткой запиской-просьбой принять по срочному делу. Ответ она прислала с Петькой же: она будет дома до полудня.

Вранов мне не сообщил, ждать ли его, потому я рассудила, что лучше предупредить генерала запиской через солдата, что я буду дома после обеда, чем упустить возможность поговорить с Софьей Андреевной как можно раньше.

К Белозеровой я приехала в одиннадцатом часу. Дуня осталась в передней, а меня Софья проводила в гостиную. У нее было тихо, спокойно. И это ощущение казалось странным на фоне почти постоянного движения в доме Лерхенов.

Я присела на кресло и несколько секунд смотрела на собственные руки. Мне хотелось поделиться сразу всеми проблемами, заручиться поддержкой, взять совета. Столько всего — а мне и рассказать некому, кроме Дуни. А Софья все же уже помогла мне.

Но было нельзя. Приличия, расшаркивания, сдержанные эмоции…

— Вы разрешили обращаться к вам, если будет нужда, — сказала я наконец.

Она чуть прищурилась.

— Допустим.

Я выдохнула.

— Мне нужен человек, которому поверит присутствие. Кто-то, чье слово будет иметь вес в обществе, — продолжила я. — Карл Иванович добивается попечения над делами отца и типографией. Формально он ближайший родственник, взрослый мужчина и, если слушать его самого, единственный человек, способный спасти нас от моей неопытности. На бумаге это выглядит почти убедительно.

— А на самом деле?

Я пожала плечами.

— На самом деле, я буду говорить вам без утайки, если типографии и нужен попечитель, то точно не он. И я знаю, что можно ходатайствовать, чтобы попечение над отцовскими делами было поручено не ему.