Таксист из Forbes 9 (СИ), стр. 28

— Лера…

— Я не закончила. — Она загнула палец. — Весной ты подсказал мне ход по контракту, до которого два моих юриста не додумались за месяц. Причём подсказал между делом, пока резал хлеб. Дальше плов. Ты приготовил узбекской делегации плов, и они полвечера выясняли, где ты учился держать казан. И английский твой. Я слышала, как ты говорил на Филиппинах. Бегло, с деловыми оборотами, произношение поставленное. В сервисном ПТУ такому давали?

Пёс выбрал этот момент, чтобы подняться и утрусить к воротам. Интерфейс включился, и на пару секунд я увидел её целиком. Синяя толща стояла уже по-другому. Сквозь неё тянулась тонкая серебристая нить, и на языке проступил холод стали, так у меня всегда отдаёт чужая решимость. Рядом с нитью, у самого края, светилась лазурная прожилка, прохладная, как глоток воды из колодца. Надежда там тоже жила, и от этого делалось только тревожнее. Барон дошёл до ворот, развернулся, и меня снова выключили. В первом кадре было тесто, во втором готовый хлеб, а как пеклось, мне не показали.

— Вчера ты незнакомому мужику пересобрал семью за поездку, между светофорами, — сказала она тише. — Половину вопросов ты решаешь прямо по телефону, я же слышу из кухни. И меня ты читаешь так, что я иногда проверяю, нет ли у меня текста на лбу. Колонки не сходятся, Ген. Я их сводила и так и эдак. Дебет с кредитом не бьётся, сальдо висит.

В таком режиме интерфейс изматывает хуже полного молчания. Обрывок цвета, белая пауза, снова обрывок, и в паузах ты сам дорисовываешь худшее. Я бросил подглядывать и просто смотрел ей в лицо.

— Лера. — Горло пришлось прочистить, но Лера продолжила, не дав мне договорить.

— Я не следователь. — Она качнула головой. — И сроков не выставляю. Мы договаривались спрашивать друг друга, помнишь, после истории с выкрасами. Вот я и спрашиваю. Когда-нибудь. Не сегодня, но не затягивай, очень тебя прошу.

Она поднялась, обошла стол и вдруг прижалась ко мне, крепко, всем весом, уткнувшись лицом в ключицу. Я обнял её поверх халата. Дышала она глубоко и медленно, как дышат перед прыжком в холодную воду. Потом она взяла мою голову обеими руками и поцеловала, всерьёз, без утреннего дежурства.

— Всё. — Отстранилась она первой. — Вечером буду к восьми, ужин за мной. Барона покорми, он с утра дуется, что его толком не выгуляли.

Сборы заняли у неё пятнадцать минут. Хлопнула дверь, прошуршал гравий, пискнули ворота. Барон проводил машину до калитки, вернулся на крыльцо и привалился рыжим боком к моей ноге. Белая тишина накрыла нас двоих сплошным куполом.

Я сел на ступеньку, насыпал псу корма и стал перебирать варианты, как перебирают ключи на связке, заранее зная, что замок хитрый.

Сказать как есть. Ноябрь, Мальдивы, чужое тело, вот это всё. Я примерял этот ключ не первый раз. На третьей фразе она вспомнит собственную формулу про сто правдивых деталей ради сто первой лжи, и вся моя честность аккуратно ляжет в папку «схема». Доказательств у меня двое, бабушка и пёс. Одна станет выгораживать внука любой ценой, второй молчит профессионально. Состав свидетелей, прямо скажем, слабый.

Полуправду я тоже прикидывал. Сочинить прошлое, которое закроет английский, деньги и повадки бизнесмена. Закрытый бизнес, работа за границей, что угодно правдоподобное. Только полуправда требует обслуживания, к ней прилагаются даты, имена и дыры между ними. Лера дыры находит на слух, я видел, как она это делает на работе. Один раз поплывёт дата, и я стану для неё ловким человеком со схемой, теперь уже заслуженно.

Оставалось молчание. До сегодняшнего утра оно числилось рабочим вариантом. Утром мне показали его себестоимость.

Смешнее всего выходило с интерфейсом. В главном разговоре моей жизни он будет молчать. Барон живёт с нами, белая тишина в доме теперь штатная, и читать Лерино лицо в ту минуту мне придётся как всем, глазами. Судьба умеет выставлять условия мелким шрифтом.

Я допил её остывший кофе прямо из её чашки. Обычно я так не делаю. Сегодня захотелось. Слово «когда-нибудь» в Лерином исполнении имело срок исполнения, я знал это по её контрактам. Груз она увезти не могла, груз остался мне.

До сервиса я добрался к десяти и до обеда просидел в конторке над накладными. Цифры складывались послушно, чего о мыслях сказать было нельзя. Во дворе шумела мойка, кто-то перекрикивал компрессор, двор жил своим здоровым звуком, и я старался не выпадать из него слишком заметно.

Письмо от Ройтмана упало в почту в начале второго. В теме стояло «по вашему вопросу», внутри лежал скан на трёх листах и одна строка. «Прочтите внимательно. Потом наберите. Р.»

Я прикрыл дверь конторки и открыл файл.

«Объяснение». Районный бланк, дата стояла четырьмя сутками после пожара. Три страницы, заполненные от руки. Почерк в начале ровный, к третьей странице разъезжается. Внизу каждой страницы стояла Генина подпись с петлёй на конце. Такой же я сейчас расписываюсь в накладных каждый день. Подпись я узнал сразу. Со словами вышло сложнее.

Первая страница шла анкетой, там всё сходилось до буквы. Со второй начинался рассказ, и рассказывал его человек, которого я знал только по чужим воспоминаниям. «Работал в тот день до вечера, ушёл около восьми», следом «о возгорании узнал ночью по телефонному звонку». Про подсобку было сказано, что она использовалась для хранения инструмента и отдыха, и это единственное место, где я услышал живой голос. Про Лёху нашлась одна строка, канцелярская, со словом «сотрудник», и над ней я просидел отдельно. Дальше пошло совсем глухое: имущество застраховано не было, восстанавливать деятельность возможности не имею. Каждая фраза стояла как забитый гвоздь, по самую шляпку. Писал это мужик, у которого выгорело всё, включая желание подбирать слова.

А на третьей странице шёл абзац, ради которого Ройтман велел читать внимательно. «Конфликтов с кем-либо не имел. Угроз в мой адрес не поступало. Произошедшее считаю несчастным случаем».

Я перечитал абзац трижды и откинулся на спинку стула.

За месяц до пожара в гараж приходил Семён. Кожанка, золотая цепь, предложение Олега Константиновича продать гараж и вежливое пожелание подумать. Доставшаяся память хранит тот визит, как хранят старую фотографию, углы обтрёпаны, середина целая. Отказ был, это я помню точно. И вот человек, писавший объяснение, промолчал про Семёна начисто, там нет и полстрочки. Почему промолчал, спросить теперь не у кого. Мог бояться, а мог за эти дни дойти до точки, где уже всё равно.

Дальше арифметика простая. Прокуратура затребовала сведения о лицах, посещавших ИП Петрова перед пожаром. Спрашивать меня будут ровно про гостей. А перед следователем будет лежать моя подпись под словами «никого не подозреваю». Любой рассказ про Семёна и Дроздова разойдётся с этой подписью, и авторство расхождения целиком моё, соавторов не предусмотрено.

Я набрал Ройтмана.

— Прочли? — спросил он вместо приветствия.

— Трижды.

— Похвальная основательность. Тогда сверим впечатления. Что вам не понравилось больше всего?

— Абзац про «никого не подозреваю».

— Значит, читать вы умеете. — В трубке скрипнуло кресло, потом пошёл негромкий стук, дужка очков по столешнице, ритм я выучил ещё в его кабинете. — Теперь юридическая механика, слушайте. Допрос по старым материалам строится скучно. Сначала вам предъявляют ваше объяснение и спрашивают, подтверждаете ли. Затем начинают спрашивать то же самое своими словами и сверять с бумагой. Бумага для следователя старше любого воспоминания. У показаний, Геннадий, есть неприятное свойство, они стареют в пользу написанного. То, что вы помните сегодня, никого не волнует, пока под другой версией стоит ваша подпись почти двухлетней давности.

— И что бывает при расхождении?

— Зависит от калибра. Перепутали время, забыли день недели — простят, люди не хронометры. А вот когда человек два года назад пишет «никого не подозреваю», а теперь рассказывает про посланца депутата с предложением продать, у следователя появляется законный вопрос. Когда вы говорили правду, тогда или сейчас? С этого вопроса вы для него уже загадка. Следователи любят загадки, но по-своему, вам их любовь не понравится.