Таксист из Forbes 9 (СИ), стр. 27

— А про контракт когда рассказать?

— Когда она спросит. Она спросит, Евгений, у неё это восемь месяцев тоже болело.

Впереди показалась горящая зелёная вывеска, и он вдруг завозился:

— Стойте. Вот аптека. Остановите, я быстро.

Ходил он минут двенадцать вместо обещанных пяти. Вернулся с большим пакетом, сел, отдышался и не откладывая набрал номер:

— Кать. Я взял свечи которые от трех месяцев до трех лет, правильно?.. Ну вот. И сироп на день взял, там же одно и то же вещество. И сок ему взял, яблочный, который он из трубочки… Да. И градусник запасной. И тебе там… увидишь, короче. Еду, минут через двадцать. — Пауза, и тише: — Кать. Я тебя услышал, про день. Приеду — расскажешь. Всё, еду.

Он положил телефон, порылся в пакете и показал мне через плечо шоколадку. Обычную, с фундуком, в сиреневой обёртке.

— Она такие в институте ела, — сказал он смущённо. — На перемене. Я вспомнил вот. Дурацкий подарок, да? У меня тут коньяк за шесть тысяч.

— Нормальный подарок. Про коньяк она забудет к утру, а про то, что вы вспомнили институт, будет радоваться.

Он отвернулся к окну. Болото на дне его фона отпускало, расползалось, и сквозь серый мазут пробилась тонкая лазурная прожилка — вода из чистого родника. Пузырьки не вернулись, шампанское на сегодня кончилось. Но с лазурью люди доезжают до дома лучше, чем с золотом.

— Слушайте, — сказал он уже у поворота на Ореховую. — А коробку эту акварельную ей достать? Или глупость?

— Достаньте. Только не вручайте с речью, а то испугается. Просто поставьте на стол и заберите детей на пару часов в выходные.

У дома он расплатился, накинул сверху не глядя и полез наружу вместе со своим аптечным пакетом. Пакет с коньяком остался лежать на сиденье.

— Коньяк забыли, — окликнул я.

Он обернулся, посмотрел на коробку с бантом и махнул рукой:

— Оставьте себе. Мне домой — без него.

В окне горел свет. Он постоял секунду перед калиткой и пошёл во двор быстрым шагом — быстрее, чем шёл от ресторана к машине.

Я отъехал, размял пальцами виски. Коньяк я решил отдать Палычу, он в них понимает.

На выезде из посёлка я набрал Леру.

— Ты чего? — удивилась она. — Ты же едешь.

— Еду. Ничего. Голос твой услышать хотел.

Она помолчала, потом сказала: «Приезжай, я картошку поставила», — и мы попрощались.

Глава 12

Проснулся я в половине восьмого от того, что Лерина половина кровати давно остыла. По будням она встаёт первой, тут всё штатно. Насторожила меня тишина снизу. Обычно по утрам она гремит туркой и вслух спорит с новостями в телефоне. Сегодня на кухне гудел один холодильник.

Она сидела за столом в халате и смотрела в окно, на сосны за забором. Перед ней стояла чашка. Кофе в чашке остыл до сморщенной пенки, к нему не притрагивались.

— Доброе утро. — Я достал свою кружку и вылил в неё остатки из турки.

— Доброе.

Слово вышло ровное, без начинки. Со ссорой я бы знал, что делать, ссору мы недавно проходили. У ссоры понятное устройство, там есть вспышка и есть разговор после. Здесь вспышки не случилось. В ней с вечера сидело что-то молчаливое и работало без перерыва на сон.

По двору ходил Барон. Утренний обход у него дело святое. Маршрут всегда один, от крыльца к вольеру, круг вдоль забора и назад. Для моего интерфейса это означало качели. Пёс уходит вглубь двора — экран оживает, и я успеваю схватить кусок Лериного фона. Стоит ему вернуться к крыльцу — белая тишина. Секунд по сорок на цикл, расписание жёсткое, машинист с характером.

Первый кадр я поймал, пока Барон изучал вольер. Фон стоял синий и густой. Обычный её сапфир прозрачен, сквозь него видно дно. Этот загустел до состояния краски в банке, и в глубине что-то медленно поворачивалось. На языке появилась морская соль, под солью вязкость. Потом пёс потрусил обратно, и картинку выключили.

— Что случилось? — спросил я.

— Почему сразу случилось?

— Кофе стоит мёртвый. На часах без двадцати восемь, а ты в халате и смотришь в сосны.

— Ты как всегда проницателен. — Она усмехнулась одним углом рта и отодвинула чашку подальше. — Расскажи лучше, что у тебя вчера вечером было. Ты приехал серый, как асфальт. Поел и сразу уснул. Я тебя таким давно не видела.

— Пассажир достался непростой. — Я сел напротив. — Вёз мужика из ресторана, Евгений зовут. Он восемь месяцев тянул контракт и вчера подписал. Сидел на заднем сиденье счастливый и растерянный одновременно.

— Восемь месяцев. — Она подняла бровь. — Что за контракт?

— «Волга», поставки. В подробности я не лез. Суть в другом. По уму ему праздновать, а дома жена с двумя детьми, младший температурит, ему полтора года. Старшей пять. И жена эти восемь месяцев везла всё хозяйство одна, пока он жил своим контрактом.

— И он это понимает?

— Вчера начал. Мы с ним за дорогу разбирали, как ему теперь дома не наломать дров.

— Разбирали. — Она подобралась, и в глазах появился рабочий прищур. — Это как выглядит? Он тебе жаловался, а ты кивал?

— Он собирался прийти домой и спросить, чем помочь. Я ему объяснил, что вопрос «чем помочь» оставляет всё хозяйство на жене, просто добавляет ей грузчика. Предложил забирать куски целиком. Ночь с младшим — его ночь, без уточнений и без отчёта. Со своей матерью договаривается он сам, напрямую, без жены в посредниках.

— Погоди. — Она постучала ногтем по столу. — Это же чистый подряд. Пока подрядчик спрашивает, что ему сделать, он мне не подрядчик, а лишняя переписка. Кусок целиком, с ответственностью. Я это годами из своих выбиваю, а ты мужику за одну дорогу поставил.

— Дорога длинная была.

— А жена его поймет? — Прищур стал острее. — Люди, которые всё везут сами, разгружаться не умеют. Она восемь месяцев держала в голове расписание на троих. Такое из рук не отдают по первой просьбе.

— Поймет, если он не будет спрашивать разрешения. Возьмёт ночь и отстоит её. Ну и мелочь ещё была. У его жены в кладовке лежит коробка с акварелью. Она до детей рисовала, на архитектурном училась, шаржи делала. Я сказал найти коробку и поставить на видное место. Без слов, без подарочной речи.

Лера молчала. Барон как раз ушёл к дальнему углу забора, и я увидел, как по синей толще прошла длинная волна. Соль на языке стала резче. Внутри фона что-то уплотнялось, как тесто под полотенцем. Досмотреть не удалось, пёс вернулся на пост, и меня отключили на самом интересном месте.

— Я ведь тоже акварелью писала, — сказала она наконец. — Давно, ты в курсе. Про коробку ты хорошо придумал. Страшно хорошо.

— Почему страшно?

Она не ответила. Взяла чашку за ручку, повертела и стала смотреть внутрь, на остывший кофе, будто там дописали продолжение.

— Знаешь, я иногда задаю себе один вопрос. — Голос остался ровным. — Что я знаю про тебя? Про человека, с которым живу. Которого лю… — Она оборвала себя на половине слова и договорила уже другим тоном: — С которым просыпаюсь каждое утро.

Я молчал. Человек, годами покупавший и продававший заводы, сидел над кружкой и не мог собрать первую фразу. За такие паузы на переговорах я раньше снимал с оппонентов проценты.

— Пойми меня правильно. — Она подняла глаза. — Мне с тобой очень хорошо. Спокойно. Уверенно. Но я когда-нибудь хочу услышать всю правду. И чувствую, что одного вечера для этого не хватит.

Говорила она спокойно, как называют остаток на счёте. От этой ровности у меня похолодели ладони, и кружка перестала греть.

Барон улёгся у крыльца, интерфейс погас наглухо. Я всё равно потянулся в её сторону, упёрся в белую стену и заработал иглу в висок. Дальше я слушал ушами, как все нормальные люди.

— По документам ты механик из Серпухова, — продолжала она, будто зачитывала опись имущества. — Таксуешь на арендованной машине, поднимаешь сервис в гаражах. Это одна колонка. Теперь вторая. У тебя адвокат с Тверской. Бабушку, за которой ты ухаживаешь, кладут в частную кардиологию после одного звонка, без записи. У меня так не получается.