Таксист из Forbes 9 (СИ), стр. 24

Гипотеза стояла минуты две, потом я сам нашёл в ней дыру: Захаров велел мне не лезть между ним и его интересом. Человек, который планирует такую комбинацию, не отгоняет от неё единственного потерпевшего — он его готовит. Меня никто не готовил. Или готовил так хорошо, что я не заметил.

Сыщик из меня со вчерашнего вечера лучше не стал. Зато решение вызрело окончательно, и оно было простое. Ждать, пока безымянный благодетель сам выставит счёт, я не буду. Счёт, который тебе выставляют внезапно, всегда дороже. Я найду владельца руки раньше — по датам, по бумагам, по моему старому объяснению, по списку людей, которые знали про пожар достаточно, чтобы указать пальцем. Список этот сам по себе улика: он очень короткий.

Лист я сжёг над мангалом, покрутив в пальцах, чтобы догорел до конца. Барон следил за огоньком с растущим интересом и заметно расстроился, когда выяснилось, что мясо к огню не прилагается.

— В другой раз, — пообещал я ему. — С шашлыком.

Ворота пискнули в одиннадцатом часу — Лера вернулась, усталая, голодная и злая.

В десятом часу вечера на четырнадцатом этаже офисного здания на юго-западе Москвы горело одно окно. Охранник на ресепшене знал это окно наизусть: департамент урегулирования убытков, крайний кабинет, Ракитин. Уходил он последним всегда, по вторникам и пятницам — предпоследним, потому что по вторникам и пятницам дольше сидела бухгалтерия.

Кабинет у Ракитина был голый. Ни грамот, ни фотографий, ни сувенирного хлама, который заводится у людей сам собой, как пыль. Стол, лампа, два лотка. В левом лотке лежало то, что он ещё не прочитал. В правом — то, по чему уже стояли вопросы. Стопка в правом лотке всегда была тоньше: вопросы Ракитин формулировал скупо.

В двадцать один ноль-ноль телефон на столе тихо зажужжал. На экране стояло одно слово: «вода». Ракитин выпил полстакана, посмотрел на минеральные разводы на стекле, протёр стакан салфеткой и вернулся к папке с наклейкой «В-14».

До мальдивского этапа биографии Викторова он добрался сегодня к вечеру, на одиннадцатый день его работы. Предыдущие десять дней ушли на московскую часть: договоры, полис, дополнительное соглашение двадцать третьего года, командировки, пропуска на парковку. Пропуска сошлись с командировками день в день, подписи на дополнительном соглашении экспертиза признала подлинными, и вопросы с тридцать первого по тридцать девятый Ракитин закрыл, проведя по каждому аккуратную горизонтальную линию. Карандашную. Ручкой на рабочих файлах он не писал никогда: ручка придаёт записи вес, которого запись ещё не заработала.

Слово «убийство» в его рабочих листах не встречалось ни разу за двенадцать лет службы. Слова такого рода он оставлял прокурорам и сценаристам. Сам он работал с несоответствиями: брал документ, выписывал, что документ утверждает, и смотрел, кто это подтвердил. Три колонки. Больше для его работы не требовалось ничего, кроме времени, а время у него было.

Теперь перед ним лежала мальдивская стопка. Договор на приобретение яхты «Афродита». Маршрутный лист: атолл Баа, три дня стоянки. Счета дайв-оператора. Акт о происшествии, составленный по местной форме, с переводом. Объяснение капитана. Объяснение дайв-гида. Объяснение спутницы застрахованного — на этом листе Ракитин задержался ровно настолько, чтобы выписать в таблицу: в день погружения оставалась на борту, причина — головная боль. Подтверждено: ею же.

Дальше шли бумаги дайв-оператора, и среди них — чек-лист предвыходной проверки. Форма стандартная, две колонки галочек. Комплект номер один, застрахованного: основной баллон — заправлен, проверен. Регулятор — проверен. Октопус — проверен. Аварийный баллон ноль восемь литра — заправлен, проверен. Комплект номер два, спутницы: те же галочки, вся колонка.

Ракитин перевернул страницу и взял опись, составленную местной полицией при осмотре яхты через восемь часов после объявления тревоги. Читал он её со скоростью человека, которому некуда торопиться, и на четвёртой странице остановился.

В описи значился комплект номер два — он так и остался на борту, спутница в воду не пошла. Основной баллон: давление двести бар. И следующей строкой: баллон аварийный, ноль восемь литра, давление — отсутствует.

Ракитин отложил опись. Снова придвинул чек-лист. В чек-листе аварийный баллон второго комплекта проходил как заправленный и проверенный, галочка стояла на месте, ровная, как все остальные.

Само по себе это не значило ничего, и Ракитин первым делом записал в таблицу оба невинных объяснения, потому что порядок требовал начинать с невинных. Журнал могли заполнить автоматически, целой колонкой, не глядя — так делают в сезон, когда выходов по шесть в день. Сотрудник мог перепутать баллоны при сборке комплектов. Пустой мог уйти в воду, заправленный — остаться на палубе.

Он записал и третье. Если пустой баллон ушёл в воду, то ушёл он на поясе человека, который с погружения не вернулся.

Потом Ракитин посмотрел на нижнее поле чек-листа. Там была графа «проверку произвёл». В графе стояла подпись — короткий росчерк без расшифровки. Ракитин поднёс лист к лампе. Росчерк не совпадал ни с подписью капитана, ни с подписью гида: те расписались на своих объяснениях, и образцы лежали тут же. Чья это подпись, из копии понять было нельзя.

На полях, напротив строки про аварийный баллон, Ракитин поставил два вопросительных знака. Не восклицательных — восклицательными он не пользовался. Затем открыл лист вопросов и дописал две строки своим мелким ровным почерком.

Вопрос сорок семь: кто физически комплектовал и проверял снаряжение обоих комплектов в день погружения.

Вопрос сорок восемь: оригинал чек-листа и компрессорный журнал заправки за указанные сутки.

Служебную записку на международный запрос он составил за одиннадцать минут: через партнёрскую сюрвейерскую компанию в Мале, со ссылкой на договор об обмене информацией, срок — четыре недели, при необходимости продлить. Перечитал, исправил одно слово. Распечатал, подписал — вот здесь уже ручкой, потому что служебная записка вес имела.

Потом он собрал мальдивскую стопку, выровнял её постукиванием о стол и убрал в папку «В-14». В правом верхнем углу папки, рядом с наклейкой, Ракитин поставил карандашом маленький треугольник. Треугольник в его системе означал: не делегировать, работать одному. За двенадцать лет этот значок появлялся у него на папках четыре раза.

Он погасил лампу, и окно на четырнадцатом этаже стало тёмным, как все остальные.

Глава 11

Заказ выпал удачный: от ресторана на Пятницкой до улицы Ореховая в Чепелево — чуть не доезжая Чехова, крюк получался не большой. Я встал у бордюра под знаком, включил аварийку и приготовился ждать. Из ресторанов выходят долго: люди уже попрощались внутри, потом прощаются в гардеробе, потом ещё раз на крыльце.

Евгений вышел минуты через четыре, в костюме и с распущенным на два пальца галстуком. В руке он нёс подарочный пакет, откуда торчала коробка коньяка с бантом. Открыл заднюю дверь, сел, продиктовал адрес, хотя все это и так было в приложении, и первую минуту молчал, улыбаясь чему-то своему за окном.

Фон я снял ещё через лобовое, пока он шёл к машине. Золотой, с крупными пузырьками, которые поднимались снизу и лопались у самой границы ореола. На языке у меня встала карамель, плотная, с горчинкой хорошего кофе. Так фонят люди, у которых сегодня получилось.

Лет ему было под сорок. Ботинки дорогие, давно не чищенные, глаза человека, который последний месяц спал часов по шесть. На безымянном пальце сидело кольцо, и он всё время крутил его большим пальцем, не замечая за собой этой привычки.

— Можно музыку, любую, — сказал он. — Сегодня можно всё.

— Праздник?

— Контракт подписали. — Он откинулся на спинку, чтобы фраза прозвучала как следует. — Восемь месяцев вели. Два раза он у нас разваливался, один раз я его лично из мусорки доставал, ездил к ним в область и уговаривал. А сегодня всё, подписи и печати.