Таксист из Forbes 9 (СИ), стр. 23

Лист был казённый, со штампом, и читал я его медленно. Первоначальное заключение пожарных с места. Фототаблицы. Материалы по электропроводке — схемы, акты замеров, справка энергосбыта. Объяснения, отобранные почти два года назад. И пятым пунктом, аккуратной строчкой: сведения о лицах, посещавших ИП Петрова Г. Д. в период, предшествовавший возгоранию.

На пятом пункте я перечитал дважды. Лица, посещавшие. За месяц до пожара ко мне в гараж приходил Семён — с кожанкой, с золотой цепью и с предложением Олега Константиновича, от которого я отказался. Об этом визите знали я, сам Семён и те, кому он докладывал.

— Обратите внимание на структуру запроса, — сказал Ройтман, забирая лист. — Это уже не инерция статьи вашей Анны Игоревны. После статьи проверяют то, что в статье написано: финансы, давление, эпизоды с потерпевшими. А здесь человек читал материал дела и указал пальцем в конкретное место. В проводку, которая якобы замкнула. В людей, которые приходили перед пожаром. Так запрашивают, когда версию уже выбрали и собирают под неё обвязку.

— И кто способен так указать?

— Список короткий, я его перебирал всю субботу. — Ройтман загнул палец. — Орлов? Ресурс у него есть, мотива нет: он своё с Дроздова уже получил, активы под арестом ему даже удобны, и он занят «ВентИнвестом» по самые бывшие погоны. Ваша журналистка? Мотив есть, ресурса нет: областная прокуратура по звонку из редакции «Ока-инфо» не шевелится, уж простите. Остаётся контур, который я вслух называть не люблю. Государственный. Там умеют и указывать пальцем, и не подписываться.

Я держал стакан с остывающей волокитой и молчал. В государственном контуре у меня был ровно один знакомый, и этому знакомому я своими руками носил папки. Правда, папки были про другого человека и про другие дела. Связки не хватало — между тем, что я отдал Захарову, и старым пожаром в промзоне не прослеживалось ни одного мостика. Вслух я фамилию не сказал. Туман имеет то преимущество, что в нём не видно, куда ты смотришь.

— Герман Аркадьевич, тогда и у меня к вам просьба. Достаньте копию моего собственного объяснения. Того, двухлетнего.

Ройтман оторвался от папки и посмотрел на меня поверх очков.

— Поясните ход мысли. Обычно человек всё-таки помнит, что рассказывал следователю про свой сгоревший гараж.

— Обычно да. — Стакан я поставил на подоконник, потому что держать его дальше стало невозможно. — Я в те дни Лёху хоронил. Между пожаром и этим объяснением прошло четверо суток, и все четверо я помню кусками. Общий смысл в голове есть. А спрашивать меня будут по буквам, и первое же расхождение мне зачтут.

Правды в этом было ровно половина, и половина честная. Объяснение в районном кабинете подписывал не я. Его подписывал настоящий Геннадий Петров, за полгода до того, как я въехал в эту жизнь, — человек, только что похоронивший друга и потерявший дело. Что он там наговорил и на чём поставил подпись, доставшаяся мне память хранила обрывками, как хранит она телефон бывшей жены и не хранит имя следователя. Идти на новый допрос, не зная собственных показаний, я не собирался.

— Достану, это дело нескольких дней. — Ройтман достал из внутреннего кармана бумажный ежедневник, ту самую вещь, из-за которой я подозреваю его в тайной любви к девяностым, и записал строчку. — И вы правы, что беспокоитесь заранее. Вести вас будут по бумаге той давности, а не по тому, что вы вспомните в кабинете. Люди искренне помнят иначе, чем записано, и объяснять это следователю приходится долго.

Он закрыл ежедневник, но убирать не стал, придержал в руке.

— Теперь встречное поручение. Раз уж мы с вами оба смотрим в один туман, давайте разметим его хотя бы по времени. Узнайте у вашей журналистки, когда именно позвонили её редактору. Не день, а час. Я выясню, когда спустили добро по Дроздову, с той же точностью. Если между двумя этими звонками окажется меньше суток, у нас появится последовательность, а с последовательностью уже можно работать: она сужает круг до людей, у которых была причина делать оба дела подряд. Займёмся календарём, Геннадий. Работа скучная, зато никого не надо просить об одолжении.

Из здания суда я вышел в четвёртом часу и первым делом опустил в машине все стёкла: за день «Киа» нагрелась так, что руль обжигал ладони. Анну я набрал, не трогаясь с парковки, и слушал гудки, подставив локоть сквозняку.

— Геннадий! — обрадовалась она. — Я как раз собиралась вам звонить.

— Это к добру?

— Пока не решила. Говорите первым, у вас голос деловой.

— Мне нужна одна дата. Звонок вашему Вите, после которого он сказал «спи спокойно, вопрос снят». Меня интересует не день даже, а час.

В трубке стало тихо. Анна Игоревна умела слышать не только то, что ей говорят.

— Час, — повторила она. — Геннадий, я вам напомню, что журналистикой занимаюсь много лет. Время звонка спрашивают, когда выстраивают цепочку. Значит, у вас есть второе событие, к которому вы этот звонок примеряете.

— У меня есть догадка и никаких оснований ею с вами делиться, пока она не подтвердилась.

— Отвратительный ответ. — Она помолчала. — Ладно, ищу. Я после того воскресенья завела отдельный файл, назвала «странности», и всё туда сношу. Секунду, тут у меня хронология…

Я слышал, как она щёлкает мышью и вполголоса разговаривает сама с собой. Где-то у неё за спиной работал телевизор и хлопнула дверь.

— Есть. Витя позвонил мне в двадцать два сорок, это точно, у меня номер и длительность в журнале вызовов. Про свой разговор он сказал, что тот был «только что», и я тогда переспросила, потому что удивилась времени. Минут за двадцать до его звонка, значит. Около десяти вечера. Он ещё уточнил, что стоял на балконе, потому что жена с дочкой смотрели финал какого-то шоу и его из комнаты выставили. Записали? А теперь скажите мне, что случилось.

— Пока ничего. Собираю календарь.

— Календарь он собирает. — Анна хмыкнула. — Геннадий. Когда соберёте — я первая.

— Вы первая. Сразу после меня.

Ройтман отписался в восьмом часу, коротко: «По вашему вопросу: понедельник, первая половина дня. Точнее не дают».

Дома было пусто — Лера застряла в Москве с логистами, обещала приехать к десяти. Барон вышел встречать, проводил меня до террасы и лёг рядом, положив голову на лапы. В ящике уличного стола я достал старый блокнот Леры, выдрал чистый лист, нашёл в том же ящике ручку, попробовал её на уголке — ручка не писала. Пришлось идти в дом за второй. Фонарь над мангалом я всё-таки включил, и минуты через две вокруг него собралась вся мошкара посёлка, так что писал я под живым шевелящимся абажуром.

Посередине листа я вывел одно слово: «КТО?»

Дальше пошли даты, и выяснилось, что помню я их лучше, чем собственный график на неделю. Суббота, статья Анны, четыреста тысяч просмотров к вечеру. Воскресенье, двадцать два двадцать, Витя выходит с телефоном на балкон, и осада с редакции снимается за один разговор. Утро понедельника, где-то до обеда: кому-то в прокуратуре сказали раскручивать Дроздова активно, и дело, пролежавшее под сукном, поехало. Пятница, область требует у района отказной материал по пожару, срок неделя.

Промежуток между вторым и третьим я посчитал дважды, потому что первому разу не поверил. Двенадцать часов. Человек вечером закрыл вопрос с редактором, лёг спать, приехал утром на работу и взялся за следующий пункт. Такую манеру я знал изнутри, у меня в прошлой жизни бывали дни ровно этого фасона: до обеда банк, после обеда реестр, вечером домой с ощущением закрытой недели.

Юрист развалил бы мой листок одним зевком, улик тут не было ни на грош. Зато было чужое расписание, написанное моей собственной рукой на бумаге в клетку. Составлял его человек с ясной головой и коротким списком дел, и четвёртым пунктом в списке стоял пожар, в котором задохнулся Лёха.

Отступив от столбика на палец, я написал фамилию, про которую даже думать не хотел.

«Захаров?»

Написал и просидел над этими восемью буквами с вопросительным знаком дольше, чем над всем остальным листом. Дотягивался он вполне: и по служебному весу, и по манере работать так, что под сделанным не остаётся ни подписи, ни голоса в трубке. Мотив тоже собирался, если постараться: пожар ломает Дроздова, сломанный Дроздов… на сколько я помню, у Захарова был свой интерес по дроздову. Или если не у него, то у людей с кем он работал — он говорил об этом. Ему пожар нужен не ради меня и не ради Лёхи. Пожар — это отмычка. Я в этой схеме проходил не потерпевшим, а полезным обстоятельством.