Таксист из Forbes 9 (СИ), стр. 22

Сосны стояли тихие, от мангала ещё тянуло вчерашним дымком. Я перебрал фамилии, которые дотягивались до областной прокуратуры, и не скалдывалось. Кого бы я не примерял, никто не подходил целиком. Три случайности за десять дней складывались в одну фамилию, и фамилии этой я не знал. Сыщик из меня вечером воскресенья был, прямо скажем, неважный.

А ещё я поймал себя на чувстве, в котором пришлось разбираться отдельно. Радость по поводу пожара мне полагалась чистая: дело, ради которого я носил в себе кладбищенское обещание, сдвинулось с мёртвой точки. Радость шла, но шла с песком. Этот долг я собирался взыскать сам — своими руками, через Ройтмана, по своему графику, глядя Дроздову в глаза. Теперь его гасил кто-то посторонний, не спросив меня и не представившись. И я ни секунды не верил, что делается это из любви к справедливости.

— Гена! — позвала из кухни Лера. — Всё стынет. Ну, то есть салат не стынет, но ты понял.

Я вернулся в дом. Барон встретил меня в дверях.

— Всё в порядке? — Лера поставила салатницу в центр стола и посмотрела на меня внимательно. — Четверть часа на террасе, лицо министерское.

— Дроздов сложил мандат. Официально — здоровье и семья.

— Ого. — Она села напротив и подняла бровь. — Это же твоя победа, если я правильно считаю. Что-то ты не празднуешь.

— Праздную. — Я взял вилку. — Просто празднуют обычно то, что закончил сам. А тут доигрывают за меня, и я пока не понял кто.

— Захочешь — расскажешь. — Она пододвинула мне миску первой. — Ешь давай. Твоя бабушка спросит, оценил ли ты огурцы, и врать ей я не буду.

Салат из бабушкиных огурцов со сметаной оказался лучшим, что я ел за неделю. Огурцы хрустели на весь первый этаж, воскресенье честно дотягивало последние часы, а я ел и слушал Леру и никак не мог отвязаться от простой мысли. Где-то есть человек, который за десять дней сделал три хода и взялся закрывать мои старые долги. Долги закрывались, это чистая правда. Оставалось выяснить, в какой валюте он выставит мне счёт.

Глава 10

Понедельник в «Диагносте» начался со спора о белом цвете.

Гриша и Саня стояли у свежевыкрашенного борта «Газели» под переносной лампой и не сходились в оттенке. Со стороны это выглядело как консилиум: двое в масках, сдвинутых на лоб, наклоняются к борту, отходят, снова наклоняются.

— Ярче она, — говорил Саня, поворачивая лампу. — На полтона, но ярче. Заказчик постоит рядом с кабиной и увидит.

— Свежая краска всегда ярче. — Гриша даже не наклонялся, он стоял со своим стаканом чая, по-хозяйски. — Неделю отстоится и сядет в цвет. Я это «сядет» за двадцать лет видел раз пятьсот.

— А если не сядет?

— Тогда заполируем переход, делов на час. Но она сядет. Спорим на обед?

Толян в спор не лез, стоял рядом со мной и наблюдал с интересом болельщика.

— Пусть ругаются, — сказал он вполголоса. — Когда маляры ругаются про полтона, это здоровый организм. Плохо, когда им всё равно.

Хуже всех пришлось «Газели» от Палыча. Тот появился со своим фонариком, обошёл машину кругом, потом кряхтя улёгся на чистый картон и посветил под нижнюю кромку борта.

— Тут, — объявил он снизу. — Волосок. Под лаком.

— Палыч, туда клиент в жизни не заглянет, — взмолился Саня. — Туда чтобы посмотреть, надо лечь, как ты.

— А я вот лёг. — Палыч выбрался, отряхнул колени и посмотрел на Саню поверх очков. — И клиент лечь может. Деньги он платил стоя, а претензии имеет право предъявлять из любого положения.

Крыть было нечем. Волосок убрали, кромку переполировали, и Палыч расписался в своём журнале — он завёл себе журнал приёмки и вёл его с таким лицом, будто принимал мосты.

Мишка с Никитой работали на мойке, в паузах Дима забирал их к себе на шиномонтаж — к обеду у него стояла очередь из трёх машин. Никита уже оброс короткими рабочими словами и перестал вздрагивать, когда его окликали.

Серёга был под «Вестой» с гудящим ступичным.

Оля приехала к обеду — с ноутбуком, папкой распечаток и штативом в чехле. По понедельникам она снимала для соцсетей сервиса короткие ролики: у неё был план на месяц вперёд, расписанный лучше, чем мои поставки. Мы сели в конторке разбирать её таблицу — охваты у поста про Никиту всё ещё держались первой строчкой, и Оля хотела продолжение, «только не сладкое, сладкому не верят».

На середине разговора её телефон дзынькнул. Она глянула мельком, потом ещё раз, уже не мельком. И молча повернула экран ко мне.

Городской паблик, срочная плашка. «Депутат горсовета Олег Дроздов объявил о сложении полномочий. Причина — состояние здоровья».

Для меня это новостью не было, я держал лицо честно удивлённым. Оля понесла телефон в боксы, и через минуту новость покатилась по сервису, как монтировка по бетону.

— Додавили! — Серега вылез из под «Весты». — Нет, ну додавили же!

— Дожали, — согласился Толян и вытер руки не спеша, растягивая удовольствие. — Не мы одни давили, по всей видимости. Но и мы толкали.

— Пусть в таксисты идёт, — подал голос Серёга. — Хотя нет. Таксистов жалко.

Дима просто свистнул, длинно и с переливом, как свистят вслед красивому финту.

Фон над двором поднялся золотистый, с оранжевыми сполохами толяновского удовлетворения, у Сереги искры летели, как от болгарки. И в этом общем празднике стояла одна тёмная прорубь. Оля улыбалась вместе со всеми, кивала, даже что-то отвечала Толе. А фонило от неё сапфиром — глубоким, холодным, с той океанской толщей, из которой не доносится звука. На языке у меня стало солоно.

Для двора Дроздов был гадом, которого наконец додавили. Для неё — человеком, из-за которого Тёма растёт без отца.

Она подошла к своей машине и стояла не открывая дверь. Я выждал полминуты и вышел следом.

— Оль.

— Всё нормально, Ген. — Она стояла у уже открытой двери и не оборачивалась. — Правда нормально. Сейчас вернусь.

— Я не тороплю.

Она закрыла дверь, повернулась. Улыбку она уже сняла, и без улыбки лицо у неё было спокойнее.

— Чему они радуются, я понимаю. Он всех давил, теперь его. Справедливо же. — Она посмотрела мимо меня, на ворота бокса. — Только мандат — это бумажка, Ген. Лёшу не бумажка убила. Скажи мне одно, честно. Это куда-то дальше идёт или на бумажке всё и кончится?

— Идёт. — Врать ей я не стал бы даже из милосердия. — Подняли старое дело. О пожаре. Настоящее, то, где «замыкание» написали.

Она молчала долго, секунд десять. Сапфир в её фоне не посветлел, но по нему прошла тонкая серебряная нить, твёрдая, как спица.

— Тогда я подожду радоваться. Сколько нужно подожду. — Она поправила сумку на плече. — Мне ведь не для себя, ты понимаешь. Тёма вырастет и спросит. Про папу спросит и про того, из-за кого. И мне надо, чтобы было что ответить. Не «замялось», не «откупился». Ответ чтобы был.

— Будет ответ, Оль.

— Ну и хорошо. — Она кивнула коротко, по-деловому, как расписалась. — Пошли. У меня по плану Палыч с журналом, я из него звезду сделаю. Фактура — мечта.

Праздник во дворе покатился дальше и к вечеру докатился бы до чая с тортом, если бы Толян не разогнал всех по местам. Я в празднике не участвовал. У меня в кармане с утра лежало сообщение от Ройтмана: «Буду в арбитраже до четырёх. Подъезжайте, есть что показать. Кофе здесь не берите, я предупредил».

Кофе я, конечно, взял.

Буфет на первом этаже арбитражного суда выдавал его из машины в тонких пластиковых стаканах, обжигающих пальцы, и на вкус это была юридическая волокита в жидком виде. Ройтман посмотрел на мой стакан с сожалением врача, к которому пациент пришёл слишком поздно.

— Я же предупреждал.

— Хотел составить собственное мнение.

— Составили? Вот так же люди приходят ко мне после того, как сами составили договор. — Он положил на столик папку и открыл на закладке. — Смотрите, Геннадий. Это перечень того, что прокуратура вытребовала по пожару. Мне его добыли, не спрашивайте как.