Пять секретов врача-попаданки (СИ), стр. 53

Я была почти уверена в ее виновности, но не могла не восхититься тем, как великолепно она держалась сейчас. И ее слова прозвучали весьма убедительно.

— Видели ли вы это кольцо у Арины? — спросил обескураженный Ермолов.

— Разумеется, нет! Если бы я увидела его, то немедленно потребовала бы вернуть. Она хвасталась им только перед слугами. Она была лгуньей, но не дурой. И прекрасно понимала, что взяла вещь, которая принадлежала ее хозяевам.

— А когда вы поняли, что у горничной было то самое кольцо?

Пристав заметно сник, и этот вопрос прозвучал уже гораздо тише, чем прежние.

— Когда оно было найдено в комнате Андрея. Тогда его показывали всем нам.

— Вы узнали кольцо, но, тем не менее, не сообщили нам об этом, — Ермолов укоризненно покачал головой.

Мне показалось, что мы как цирковые лошадки бегали по кругу. Разгадка была где-то рядом, но мы никак не могли до нее добраться.

— А как бы вы поступили на моем месте? Если бы вы узнали, что это кольцо моей матери, то сразу заподозрили бы в убийстве Арины именно меня. А так была надежда, что никто, кроме меня, это кольцо не узнает. Так оно и случилось. Но когда сегодня за ужином Андрей сказал, что пойдет на чердак, я поняла, что картина может натолкнуть его на неправильные мысли, и решила избавиться от нее.

— Почему портрет вашей матери оказался на чердаке?

— Он ей не нравился. Уж не знаю, почему. Она даже не забрала его, когда мы жили своим домом. Женщины бывают очень привередливы в подобных вопросах, ваше благородие. Но, как бы там ни было, сама я прекрасно помнила про этот портрет. И когда мама уже находилась в психиатрической лечебнице, я очень скучала по ней и иногда пробиралась на чердак, чтобы увидеть ее хотя бы на картине.

У нее получился довольно складный рассказ. Возможно, она придумала его заранее, понимая, что кто-то мог вспомнить о портрете и о кольце. Но если она импровизировала сейчас, то она была поразительно умна и хладнокровна.

— Мне очень жаль, ваше благородие, что своей скрытностью и своими действиями этой ночью я ввела вас в заблуждение. Но вы должны меня понять! Мне было страшно, что меня сочтут преступницей.

Она устало улыбнулась, давая понять, что ее рассказ окончен, и что она была бы рада отправиться спать, ибо на дворе была ночь. И я видела, что Ермолов был готов ее отпустить.

Но если она сейчас уйдет, то другой такой возможности заставить ее проговориться, уже может и не быть. Одержав эту победу, она станет только уверенней и уже ни за что не признается.

И прежде, чем пристав позволил ей уйти, я спросила:

— Но разве кольцо в комнату господина Муромцева подбросили не вы, мадемуазель?

Глава 70

Я была готова к театральному удивлению с ее стороны или к нарочитому возмущению (опять же показному), но на ее лицо отразилось совсем другое выражение, больше похожее на досаду.

— Разумеется, нет! Как вы могли такое предположить? Андрей, ты же не думал, что я могла бы поступить с тобой подобным образом?

Как ни странно, но в этом я поверила ей. Это было похоже на правду. Она явно была крайне недовольна тем, что кольцо оказалось именно там. И я прекрасно понимала, почему — она была влюблена в Муромцева! Или, по крайней мере, сильно им увлечена.

Прежде я думала о том, что это было странно. Они были кузенами и выросли вместе. Но только сейчас я поняла, что они не были родственниками по крови. Валерия была племянницей Туманского, а Андрей Александрович — племянником его жены. А, стало быть, к их союзу не было никаких препятствий.

Может быть, именно это и толкнуло ее на преступление? Она хотела стать богатой наследницей и надеялась привлечь Муромцева хотя бы этим?

Я осознавала, что допрос вот-вот закончится. А у меня уже почти получилось вывести ее из состояния равновесия. Нужно было сказать еще что-то, что заставит ее занервничать. Вот только что?

К сожалению, я так ничего и не придумала. Ермолов откланялся, изъяв портрет матери Валерии. И все мы отправились спать. Но я еще долго ворочалась в постели, ругая себя за то, что не смогла найти нужных слов, чтобы заставить преступницу признаться.

Утром Георгий Николаевич спросил меня, что за шум был этой ночью, и я решила, что он имеет право знать, что случилось. Я рассказала ему про портрет его сестры, на котором она была изображена с тем самым кольцом, которым хвасталась Арина Горшкова.

Мне показалось, что это произвело на него удручающее впечатление. Мы всё больше и больше убеждались, что преступник связан с этим домом. И главе семьи было непросто признать, что кто-то из близких ему людей, которых он любил и для которых делал столь много, не просто предал его, но и пытался убить.

— А знаете что, Анна Михайловна? — он попытался улыбнуться. — Не устроить ли нам сегодня вечером праздник? Да-да, собраться всем вместе за столом. Я чувствую себя достаточно хорошо для того, чтобы провести часик вне своей комнаты. Конечно, я не стану есть ничего тяжелого для желудка — уверен, вы попросите Таисью Савельевну приготовить для меня полезные яства.

Сначала я хотела решительно против этого возразить. Он был еще слишком слаб для того, чтобы участвовать в таких застольях. И даже если он будет весьма умеренным в еде, само подобное мероприятие может сильно его разволновать. А ведь у него было больное сердце!

Но, поразмыслив, я решила, что нахождение в стенах одной комнаты сильно его угнетает, а выход за ее пределы может пойти ему на пользу. И во время этого ужина как раз может появиться какая-нибудь недостающая для разгадки деталь — иногда достаточно одного неосторожно оброненного слова.

Поэтому я отправилась на кухню, и мы с Таисьей Савельевной составили такое меню на ужин, которое позволило бы и графу Туманскому чувствовать себя за столом комфортно.

Я сказала Муромцеву, что до ужина мне нужно будет отлучиться домой, чтобы переодеться, и попросила его присмотреть за комнатой дяди. Он согласился, но настоял на том, чтобы я поехала в экипаже. Возможно, это ровным счетом ничего не значило, но мне была приятна такая забота.

— Анюта, стоит ли тебе сейчас снова бывать у Туманских? — спросил Михаил Ефимович, когда я вышла в гостиную в своем самом приличном платье. — Насколько я понимаю, тот, кто злоумышлял против тебя и его сиятельства, до сих пор не найден? Это может быть опасно.

— Я постараюсь ни во что не лезть, папенька! К тому же на ужин приглашен и господин Ермолов. Не думаю, что преступник станет действовать в присутствии пристава по уголовным делам.

Граф пожелал пригласить на ужин и пристава Ермолова, и доктора Захарова. Зачем ему это было нужно, я не понимала, но была рада этому обстоятельству. Раз Валерия Сергеевна проявила такое поразительное хладнокровие, то, может быть, Василий Петрович в этом дуэте окажется слабым звеном, и именно его за ужином получится спровоцировать.

— И всё же, Анюта…

— Папенька, я не могу бросить Георгия Николаевича в такой момент. Несмотря на то, что у него, вроде бы, большая семья, на самом деле он жутко одинок. Более того — именно своей семьи он и вынужден остерегаться. Ты только представь — на него покушался кто-то из его родных. Как горько ему, должно быть, осознавать, что никому из них он доверять не может. И ведь его дочь погубила его родная сестра! Мне кажется, он до сих пор не может с этим смириться. А когда преступник будет найден, думаю, это станет для его сиятельства новым тяжелым ударом — потому что в ком-то он вынужден будет разочароваться. И этого удара он может не пережить.

Отец слушал меня очень внимательно, а когда я замолчала, не слишком уверенно кивнул.

— Ты окружен любовью детей, папенька, а граф совсем один. И он уже не может надеяться на то, что это изменится. Так что я считаю своим долгом хоть немного его поддержать.

— Ты добрая девочка, — в глазах отца заблестели слёзы. — А этот граф, кажется, хороший человек.

— Да, очень хороший! — подтвердила я. — И очень несчастный. Он лишился всех, кого любил.