Пять секретов врача-попаданки (СИ), стр. 52

— Не смейте ко мне прикасаться! Вы не имеете никакого права задерживать меня! Разве я что-то нарушила?

Дверь, что скрывала лестницу, распахнулась, и мы сначала увидели пристава Ермолова, а уже вслед за ним показалась Валерия Порошина. Даже в тусклом свете свечей было видно, что ее лицо раскраснелось, а прическа растрепалась.

Она увидела нас и после секундного замешательства воскликнула:

— Андрей, ты должен вмешаться! Этот мужлан вообразил, будто имеет право обращаться со мной как с простой служанкой! Я требую, чтобы мне объяснили, что незаконного я совершила!

— Можем ли мы воспользоваться гостиной, ваше сиятельство? — обратился к Муромцеву Ермолов. — Мне хотелось бы задать госпоже Порошиной несколько вопросов.

Мне показалось, что он чувствовал себя не слишком уверенно. А вот Валерия, напротив, держалась на удивление стойко. Она не закатила истерику и даже не заплакала, а если в ее взгляде и был испуг, то он был вполне объясним.

— Разумеется, ваше благородие! — кивнул князь. — Но нам с Анной Михайловной хотелось бы присутствовать при этом. Надеюсь, это не противоречит никаким правилам?

Пристав не стал спорить, и через пару минут мы оказались в гостиной. Были зажжены все свечи, что тут были, и в комнате стало почти светло.

Валерия Сергеевна первой села в кресло. Я думала, что она станет протестовать против моего присутствия на ее допросе, но она игнорировала меня.

Мне было очень интересно, как Ермолов оказался на чердаке, но поскольку Муромцева это, казалось, совсем не удивило, то я поняла, что, должно быть, именно он провел пристава в дом так, чтобы об этом никто не знал.

— Итак, господин пристав, по какому праву вы напали на меня в доме моего дяди? Как вы вообще сюда попали? Вы сильно напугали меня, и я намерена обратиться к вашему начальству с жалобой.

Она вызывающе вскинула голову и явно не чувствовала себя виноватой.

— Что ты делала на чердаке в такой час? — Муромцев спросил это, прежде чем Ермолов успел что-либо ответить.

— Мне не спалось. Я вспомнила о нашем разговоре за ужином и решила подняться на чердак и посмотреть на те картины, о которых шла речь. Разве это что-то недозволенное?

Мы все понимали, что она лжет. Но она держалась так уверенно, что стало понятно — никакие признания сейчас не прозвучат.

— И теперь, после того как я ответила на этот вопрос, — продолжала она, — я хотела бы получить ответы и на свои вопросы. Как вы оказались на чердаке нашего дома, ваше благородие? И знает ли об этом мой дядя?

— Это я попросил господина Ермолова подежурить у нас. После той череды происшествий мне хотелось уберечь дядюшку от новых покушений.

— Ты мог бы предупредить нас об этом, — с обидой сказала Порошина.

Пристав пока не вмешивался в разговор, давая возможность высказаться другим. И впервые за всё время нашего знакомства Муромцев решил заговорить на явно неприятную для всех Туманских тему. Прежде он предпочитал не выносить сор из избы.

— Валерия, не стоит делать вид, будто ты не понимаешь, что происходит. Когда я говорю о новых покушениях, то я предполагаю, что к ним причастен кто-то из нашей семьи.

Глаза Порошиной округлились. Если преступницей была она, то она была и неплохой актрисой.

— Ты не можешь так думать, Андрей! Само подобное предположение оскорбляет Туманских! Подумай о репутации нашей семьи!

Сохранить видимость приличий — вот, что было для нее важней всего. Или, по крайней мере, такое впечатление своими словами она пыталась создать.

— Ты всё еще пытаешься делать вид, что Туманские на подобное не способны? — усмехнулся Муромцев. — После того, что случилось восемнадцать лет назад?

Если она и смутилась, то лишь на мгновение.

— Если ты готов предположить, что кто-то из нас замешан в преступлении, то ведь этим человеком можешь быть и ты сам. Разве не так?

— Да, ты права, — согласился он. — Но именно поэтому я и хочу, чтобы преступник был найдет. Потому что в противном случае мы всегда будем подозревать друг друга.

На некоторое время в комнате установилось молчание. А потом заговорил уже Ермолов.

— Валерия Сергеевна, четверть часа назад, когда вы поднялись на чердак, вы действительно подошли к картинам, которые там были.

— Разумеется! С чего бы мне говорить вам неправду?

— Но если вы собирались лишь посмотреть на них, то зачем вы взяли с собой нож?

Но и после этого вопроса ей удалось сохранить хладнокровие.

— В этом доме произошло столько странных событий, что каждый из нас невольно начинает чего-то бояться. Это была лишь мера предосторожности, ваше благородие.

— Но в тот момент, когда я задержал вас, вы собирались применить этот нож к одной из картин. И на этой картине была изображена ваша мать. Я схватил вас за руку ровно тогда, когда вы собирались изрезать полотно. Не потому ли, что на этом портрете на руке вашей матери было то самое кольцо, которым хвасталась когда-то ваша горничная Арина Горшкова?

Глава 69

Я думала, что уж этот-то вопрос наверняка заставит ее потерять самообладание, но нет. Было заметно, что она заволновалась чуть больше, но истерики с ней не случилось, и чувств она не лишилась. Просто выдержала паузу, должно быть, в уме прикидывая, как следует на него ответить.

— Я не советую вам врать, Валерия Сергеевна, — сказал Ермолов. — Не стоит отрицать очевидное.

— Вы правы, ваше благородие, — неожиданно согласилась она. — Я поднялась на чердак, чтобы испортить портрет моей матери. И именно по той причине, которую вы назвали.

Я затаила дыхание. Неужели мы вот-вот услышим признание?

— Вы не хотели, чтобы его сиятельство, который завтра собирался посмотреть на старые картины, обратил внимание на это кольцо?

Порошина кивнула.

— Да. Я не сомневалась, что он узнает его, если повнимательней присмотрится к портрету моей матери. Ее кольцо было недорогое, но очень приметное.

Я боялась шелохнуться, чтобы не отвлечь ее от этой речи. Когда она сделала паузу, Ермолов спросил:

— Но если оно было таким приметным, то зачем же вы отдали его Арине Горшковой?

— Что? — Валерия отчего-то посмотрела на него с изумлением. Или очень ловко это изумление разыграла. — Что вы такое говорите, Сергей Иванович? С чего бы мне отдавать его горничной?

Пристав был изумлен не меньше. Впрочем, как и мы с Муромцевым.

— Помилуйте, Валерия Сергеевна, но ведь вы только что сказали, что отправились на чердак, чтобы испортить портрет, дабы никто не понял, что кольцо вашей матери и кольцо, которое показывала прислуге Горшкова — это одно и то же украшение.

Мне тоже показалась странной такая перемена. Вот только что, казалось бы, она готова была признаться в убийстве, и вдруг начинает отпираться от своих слов.

— Да, я сказала это. Но разве из этого следует, что это я отдала кольцо Арине?

Мы с Ермоловым переглянулась. На лбу пристава проступили капельки пота.

— Лера, но зачем тебе было бы уничтожать портрет, если ты не давала кольцо бедняжке Горшковой? — Андрей Александрович не выдержал и тоже вступил в беседу.

— Но как же? — воскликнула Порошина. — Ведь можно было не сомневаться, что если вы увидите это кольцо на картине, то сделаете именно тот вывод, который вы только что и сделали. А мне совсем не хотелось, чтобы вы обвинили меня в том, к чему я не имею никакого отношения.

Ермолов некоторое время колебался, но всё-таки достал из кармана платок и промокнул им лоб.

— Извольте объясниться, Валерия Сергеевна! — потребовал он. — Боюсь, я не совсем вас понимаю.

Не понимал ее не он один. Я чувствовала жгучее разочарование. Мне казалось, что рыба уже была поймана, и вдруг она соскочила с крючка.

— Да что же тут непонятного, ваше благородие? — усмехнулась она. — Я хорошо помню это маменькино кольцо, но сама им никогда не владела. Оно потерялось давным-давно, еще когда я была ребенком. Должно быть, закатилось куда-то под половицу или за комод. А Арина нашла его и взяла себе. А потом придумала эту историю о том, что кольцо подарил ей кавалер. Она всегда была лгуньей.