Пять секретов врача-попаданки (СИ), стр. 51

— Это было не более, чем твоим предположением, Лера, — возразил Муромцев. — Это ты сказала, что видела мадемуазель Ларину, выходившую из моей комнаты в тот день.

Значит, тогда он видел меня не сам? Ему рассказала об этом Порошина? Но если так, то она могла для убедительности и добавить чего-нибудь от себя.

Мне на память снова пришел ледяной голос князя, каким он говорил мне о том, сколь велика разница между нашими социальными статусами. И что мне следовало быть благодарной, что он не воспользовался моей доверчивостью.

Щеки при этом воспоминании еще больше запылали. Оно всякий раз вызывало во мне стыд.

— Она же не может тебе нравиться, правда? — взвизгнула Валерия. — Ты же должен понимать, какая пропасть между вами! Даже если с твоей стороны это лишь временное увлечение, ты скомпрометируешь себя им.

— Лера, разве я просил у тебя совета? — из голоса Муромцева исчезла всякая приязнь. — Ты переходишь всякие границы и впоследствии сама же будешь жалеть об этом разгово сре.

Но она словно не слышала его.

— Прежде я думала, что ты вовсе не способен на подобные чувства. Что у тебя просто ледяное сердце. Да, меня это огорчало, но я готова была с этим мириться. Но сейчас… Чем она лучше, чем я? Почему на меня ты смотришь как на пустое место, а стоит появиться ей, в твоих глазах загорается огонь? Я не говорю, что ты любишь ее, но она, как минимум, тебе не безразлична! Чем, ну скажи же, чем она так заинтересовала тебя?

Она говорила с ним не как кузина, а как женщина, которая была в него влюблена! Но это противоречило здравому смыслу! Если между мною и им была разница в социальном положении, то между ними стояла и вовсе непреодолимая стена.

Нет, я не должна была стоять здесь и слушать всё это! Мне следовало сразу обозначить свое присутствие и избежать этой неловкой ситуации!

Но, хоть мне и стыдно было в этом признаться, я хотела услышать и его ответ.

— Ты хочешь знать, чем она меня заинтересовала? Ну, что же, изволь. Она заинтересовала меня тем, что решительно не похожа на всех других знакомых мне барышень. У нее обо всём есть собственное суждение. Да, порой выходящее за привычные рамки, но собственное! И она не боится принимать решения, не ждет, что это сделает за нее кто-то другой.

— Но я же тоже…

Но тут уже он не дал ей договорить.

— Валерия, давай прекратим этот бессмысленный разговор!

Должно быть, он поднялся из-за стола, потому что раздался звук отодвигаемого стула. И сразу же вслед за этим я снова услышала скрип лестничных ступеней — кажется, второй тайный слушатель (или слушательница) этого разговора уже спускался вниз. Но узнать, кто именно это был, не представлялось возможным.

А по коридору, меж тем, зацокали каблучки Порошиной. К моему облегчению, Валерия направилась в другую сторону и вскоре тоже стала спускаться по лестнице.

Я же, выждав некоторое время, всё-таки решилась войти в кабинет. Близился ужин, а я еще не рассказала князю о плане Ермолова.

Андрей Александрович уже снова сидел за столом, и только его раскрасневшееся лицо выдавало его вызванное недавним разговором волнение. Мы посмотрели друг на друга, и кажется, оба смутились. Во всяком случае я смутилась точно.

Я сразу же перешла к делу. Поскольку закрыть в кабинет дверь не позволяли правила приличия, говорить приходилось тихо, почти шепотом. Но Муромцев сразу понял, что от него требовалось, и одобрил то, что предложил пристав.

— Только пообещайте мне, Анна Михайловна, что этой ночью вы будете сидеть у себя в комнате за запертыми дверями. И дверь комнаты Георгия Николаевича тоже должна быть закрыта изнутри.

Я охотно пообещала ему это. Я надеялась, что Ермолов знал, что собирался делать, а мы просто не должны были ему мешать.

Туманский был еще слишком слаб, чтобы выходить к ужину, но все остальные были в сборе. За столом оказался и доктор Захаров, который пришел навестить его сиятельство. Формально граф всё еще был его пациентом, хотя после всего произошедшего Василий Петрович будто стал другим человеком — куда менее уверенным в себе, чем прежде. Я даже невольно почувствовала к нему что-то вроде жалости. Правда, тут же напомнила себе, что именно он мог быть убийцей Арины, и это чувство сразу исчезло.

А нужную сцену мы разыграли как в театре. И в этом нам невольно помогла Вера — она спросила, сильно ли пострадал на чердаке Терентий.

— Да, он серьезно порезал ногу, — ответила я, — и теперь ему несколько дней нужно провести без работы. Надеюсь, ему будет это позволено?

Я посмотрела на Туманскую, и та сухо кивнула.

— На чердаке, как я заметила, — продолжила я, — много старых картин, и некоторые выглядят просто чудесно. Я даже подумала о том, что парочка из них вполне бы подошла к отремонтированной спальне его сиятельства.

— Это вам, мадемуазель, они показались чудесными, — Татьяна Николаевна снисходительно улыбнулась, — для нас же это просто старый хлам, который вряд ли заслуживает того, чтобы украшать комнаты.

— А вот я бы не отказался взглянуть на эти картины, тетушка, — вмешался Муромцев. — Быть может, среди них отыщется небольшой пейзаж, который впишется в интерьер моей комнаты. Пожалуй, я поднимусь туда утром и сам оценю, годятся ли на что-то отнесенные на чердак полотна.

Туманская пожала плечами:

— Ну, что же, если ты полагаешь это нужным… Только будь осторожен и не наступи там на какой-нибудь ржавый гвоздь.

Когда мы говорили об этом, ни я, ни Андрей Александрович не смотрели в сторону Порошиной, дабы не вызвать у нее никаких подозрений. Так что я не знала, какое впечатление произвели на нее наши слова. Оставалось надеяться, что приманка сработает, и преступница, наконец, себя выдаст.

Глава 68

Я обещала Муромцеву, что буду благоразумной и всю ночь проведу в своей комнате за запертыми дверями. И двери я действительно заперла. Вот только так и не смогла заставить себя лечь в постель.

Если Валерия этой ночью не попытается испортить картину, значит, я ошиблась в своих выводах. Ведь на самом деле это кольцо могло быть не только у нее. Арина Николаевна могла отдать его когда-то не дочери, а младшей сестре. И тогда преступницей была Татьяна Николаевна.

И тут мне вдруг пришла в голову совсем другая мысль. А что, если Валерия вовсе не знает о существовании этого портрета? Если он не нравился старшей Туманской, то она могла отправить картину на чердак еще в то время, когда ее дочь была ребенком.

Ах, как же всё это было сложно! В детективных романах преступник непременно себя чем-нибудь выдавал. Здесь же, при весьма ограниченном круге подозреваемых, мы всё еще не могли на него выйти.

В тусклом свете свечи я пыталась читать сентиментальный роман Сэмюэля Ричардсона «Памела, или Вознагражденная добродетель», но то и дело отвлекалась от текста. Я прислушивалась к каждому шороху в доме или за окном и вздрагивала, стоило мне услышать скрип половицы.

Но все эти звуки доносились из коридора или соседних комнат. Я не была уверена, что услышу то, что будет происходить на чердаке.

И только когда я услышала, как что-то упало именно наверху, я содрогнулась. Неужели я всё-таки оказалась права? Бездействие Порошиной в эту ночь ни о чём не говорило, а вот ее присутствие на чердаке говорило о многом.

Я не удержалась, отодвинула засов и приоткрыла дверь. Нет, я не собиралась бежать на чердак, но я хотела понимать, что происходит.

В коридор я выглянула как раз в тот момент, когда из своей комнаты вышел князь. Свет свечей из его канделябра рассек темноту коридора.

Его сиятельство заметил меня, и когда я переступила порог своей комнаты, не велел мне в нее вернуться. Я заперла дверь на ключ.

— Ваше сиятельство, вы тоже это слышали, да?

Он кивнул и направился к той лестнице, что вела на чердак. Но подниматься туда мы не стали, потому что как только мы к ней подошли, мы услышали, как кто-то начал по ней спускаться. А потом раздался и голос Валерии.