Пять секретов врача-попаданки (СИ), стр. 43

— Могу ли я увидеть дядюшку? — спросила Валерия.

— Никак нет, — ответила я.

— Я спрашиваю не у вас, мадемуазель, а у доктора!

Но на сей раз Захаров меня поддержал.

— Будет лучше Георгия Николаевича пока не тревожить.

Порошина хмыкнула и тоже удалилась.

— Мадемуазель Ларина, ваше сиятельство, господин доктор, — обратился к нам Ермолов, — мне надобно задать вам несколько вопросов.

— Какие могут быть вопросы, ваше благородие? — резковато спросил Василий Петрович. — Вы же сами сказали, что всё разрешилось.

— Разрешился вопрос относительно операции, сделанной мадемуазель Лариной, — возразил пристав. — Но насколько я понял, граф Туманский этой ночью получил странную травму, которая едва не стоила ему жизни.

Я с облегчением вздохнула. Я не была уверена, что он выявит эту причинно-следственную связь. Вряд ли Туманская в своем рассказе акцентировала внимание на упавших часах.

— Стоит ли об этом сейчас? — спросил Захаров. — Сейчас куда важнее позаботиться о самом Георгии Николаевиче.

— Я не намерен вмешиваться в вашу работу, доктор, — холодно сказал Ермолов. — Но и вам не советовал бы вмешиваться в мою. У нас и прежде были подозрения, что на жизнь графа покушались. Теперь же мы получили этому дополнительное подтверждение, и я не могу оставить без внимания этот факт.

— Вы совершенно правы, ваше благородие! — кивнул Муромцев. — Но я надеюсь, вы соблаговолите немного нас подождать. Вас проводят в гостиную и принесут чаю.

Пристав не стал спорить и направился вслед за горничной в гостиную. Мы же вошли в мою комнату.

Это было немного неловко, и ни одна приличная барышня этого времени не позволила бы мужчинам переступить порог своей спальни. Но сейчас я не намерена была думать о подобных пустяках. Напрямую в комнату графа я их провести не могла.

— Сначала вымойте руки, — потребовала я.

Захаров закатил глаза, давая мне понять, что он думал о подобной предосторожности, но всё же опустил руки в таз с водой, а потом тщательно вытер их полотенцем. Те же манипуляции проделал и князь.

Я решила позволить Муромцеву увидеть дядюшку — он всё равно бы не отступил, а спорить еще и с ним я не хотела. Я только попросила его не подходить слишком близко ко кровати.

В спальню его сиятельства я заходила со страхом. Боялась не услышать его дыхания.

Но нет, дыхание графа было глубоким и ровным, совсем не похожим на прежнее судорожное хрипение. А на его щеках проступил слабый, едва заметный румянец. И даже лоб стал сухим.

Тут я заметила, с каким ужасом Муромцев смотрел на нижнюю часть живота дяди. Вернее, на серебряную катетерную трубку, которая оттуда торчала и из которой в специально поставленный для этого сосуд капля за каплей падала сукровица.

Туда же смотрел и Захаров.

— Это противоестественно, сударыня, — выдохнул он. — Серебро остудит внутренности, вызовет спазм жизненных соков. Кровь должна сворачиваться внутри раны, чтобы запечатать уязвление. Вы же даете ей вытекать наружу.

Я устало потерла виски. Мне стоило большого труда не сорваться на лекцию по патофизиологии.

Я наклонилась и осторожно коснулась пальцами живота графа. К моему облегчению брюшная стенка больше не напоминала камень. Мышцы расслабились, живот был мягким. Это означало, что перитонита нет. Серебряный дренаж сработал как надо.

В этот момент веки Туманского дрогнули. Он медленно открыл глаза, мутным взором обвел потолок с лепниной. Потом увидел меня.

— Пить… — слабо прошелестел он. — Анна Михайловна, почему так тихо?

Я растроганно улыбнулась и взяла его за руку. На запястье ровно стучал пульс.

Потом я взяла со стола стакан, зачерпнула ложечкой немного воды, поднесла к пересохшим губам его сиятельства. Он попросил еще, но я мягко отказала. Больше ему пока было нельзя.

Он снова закрыл глаза.

Захаров так и не решился подойти ко кровати, хотя приближаться к ней я запретила не ему, а Муромцеву. Наверно, он сам решил держаться от пациента подальше на тот случай, если состояние графа ухудшится. Он не хотел брать на себя ни малейшей ответственности.

— Если не возражаете, Андрей Александрович, я пойду побеседую с господином приставом, — пробормотал он. — Его благородие хотел задать какие-то вопросы, а мне уже нужно бы идти к другому пациенту.

Муромцев кивнул, и Василий Петрович выскользнул из комнаты.

Граф уже снова спал, и я сочла возможным спросить:

— Господин Муромцев, почему вы решили за меня заступиться? Почему вы сказали приставу, что разрешили мне провести операцию?

Глава 58

Он смотрел на меня со своим обычным холодноватым спокойствием, которое он ухитрился сохранить и в этой ситуации. Но сейчас в его взгляде было и что-то еще.

— Доктор не дал дядюшке ни единого шанса. Вы же сказали, что этот шанс есть. Пусть даже и один из тысячи. Один — это больше, чем ноль. И я подумал, что мы должны рискнуть. Но чтобы этот шанс использовать, нужно, чтобы рядом с дядей были вы. А если бы я позволил приставу забрать вас, то Захаров уже наверняка пригласил бы нас с дядюшкой попрощаться.

Я кинула. На его месте я рассуждала бы так же. Хотя я понимала, как нелегко ему было принять подобное решение.

Довериться какой-то сиделке — с его стороны это было безумием.

— А еще мне интересно узнать, как получилось так, что мирно стоявшие столько лет часы решили упасть именно сейчас. И я надеюсь, что пристав с этим разберется. Мне не слишком хочется признавать это, но я понял, то прежде был не прав.

— Прежде? — переспросила я.

— Когда я полагал, что вы излишне драматизируете ситуацию. Я всегда придерживался позиции, что не следует выносить сор из избы. Поэтому когда вы решили изложить Ермолову свои предположения, я посчитал это недопустимым. Ведь у вас не было ни единого доказательства своей правоты. И я чересчур увлекся защитой собственных интересов и не подумал о том, о чем мне следовало подумать в первую очередь — об интересах дядюшки, который нас с сестрой воспитал. Я был уверен, что вы намеренно говорить обо всех этих отравлениях, чтобы посеять смуту в сердце Георгия Николаевича и заставить его сомневаться в близких ему людях. А после той истории с подброшенным в мою комнату кольцом я стал подозревать, что вы играете на стороне моих недоброжелателей. Если бы им удалось опорочить меня в глазах дяди, он мог лишить меня наследства, и кто-то выиграл бы от этого.

Он впервые говорил со мной столь откровенно. И мне отчаянно хотелось ему верить. Что сам он не был в этом замешан. Что так же, как и я, хотел во всём этом разобраться.

Но я напомнила себе, что в подобной ситуации доверять я не могла никому.

— А это наследство значимо для вас?

Он усмехнулся:

— Нет. От отца мне достались титул, поместье и деньги. Так что то, что я могу получить от Георгия Николаевича, всего лишь увеличит мое и без того солидное состояние.

Я не знала, говорил ли он правду. Надеялась, что да. Что у него не было причин желать дурного графу Туманскому. А может быть, это была всего лишь попытка отвести от себя подозрения.

— Думаю, нам тоже стоит поговорить с господином приставом, — сказал Муромцев. — Мне бы хотелось, чтобы он уделил должное внимание происшествию с часами. Но можем ли мы оставить дядю одного?

Я чуть смутилась. Мне было трудно угадать, как он отнесется к тому, что я хотела привлечь его сестру к присмотру за Георгием Николаевичем.

— Если вы не возражаете, то я бы попросила побыть тут Веру Александровну, — пробормотала я.

Он кивнул, и я сходила за его сестрой. А когда она пришла, мы отправились в гостиную, где Ермолов пил чай с печеньем и пряниками. Когда мы вошли, он с сожалением посмотрел на недоеденный пряник и отставил в сторону стакан.

Кое-что он уже знал от слуг и от Захарова, так что Муромцев не мог сообщить ему ничего нового. Князь разве что укрепил его в мысли, что часы упали не случайно. А вот когда я рассказала ему о том, что дверь в спальне Туманского на ночь была закрыта изнутри, пристав весь подобрался — как охотничий пес, что почуял след дичи.