Пять секретов врача-попаданки (СИ), стр. 40

— Чушь! Он тоже сумасшедший!

Но я уже не слушала его, а закрыла дверь и запретила слугам тревожить нас до тех пор, пока мы не выйдем из комнаты сами.

Теперь мне нужен был цитрат натрия. В готовом виде его здесь еще не продавали. Но его можно было получить из лимонной кислоты (которую тут называли кислой солью) и соды.

Я растворила кристаллы кислоты в кипяченой воде и стала понемногу добавлять туда соду. Когда шипение прекратилось, раствор был готов. Это был антикоагулянт, необходимый для того, чтобы кровь, которую мы выкачаем из тела графа, не свернулась быстро.

Потом подошла к столу, взяла из таза скальпель.

— Василий Петрович, вы будете давать его сиятельству эфир и считать пульс. Мне не обойтись без вашей помощи.

Нашла глазами мечевидный отросток грудины граф, мысленно провела линию вниз до пупка. Скальпель вошел в плотную восковую кожу. Из первого разреза брызнула темная кровь.

Я услышала, как испуганно охнула стоящая рядом Устинья. Как тяжело задышал Василий Петрович. Останавливаться было уже нельзя. Дорого было каждое мгновение.

Я рассекла подкожно-жировую клетчатку, обнажая белую линию живота. Еще один разрез, и вот уже показалась стенка брюшины. Под ней, как за стеклом, угадывалось что-то темное, колыхающееся.

— Ножницы! — скомандовала я.

Испуганная горничная дрожащими пальцами вложила в мою ладонь инструмент.

Кровь залила мои пальцы, потекла по белым простыням, закапала на паркет. Захаров отшатнулся.

— Вы выпустили антонов огонь! Живот полон гнилой крови!

Но я уже видела, что желудок цел о чём и сказала доктору. Потребовала серебряную супницу и порезанную на лоскуты чистую ткань. Но кровь вычерпывать было некогда. Нужно было остановить кровотечение. Я погрузила руку в это бурое озеро и по памяти, вслепую, пошла под влево и чуть вверх, под ребра.

Я была словно в тумане. Ужасно боялась, что в самый ответственный момент задрожат руки. Или что я забуду что-то сделать, упущу какую-то мелочь, которая окажется критически важной.

Но как-то я ухитрилась наложить прочную шелковую нить на сосудистую ножку селезенки и затянуть узел. Ошметки разорванного органа выбросила в таз. А потом принялась вычерпывать кровь, пропуская ее через чистую ткань в серебряную супницу.

— Что… что вы делаете? — прошептал Захаров.

— Я собираюсь влить ее обратно в тело графа. Он потерял ее слишком много.

Конечно, было бы лучше перелить ему донорскую кровь, но определить ее группу в это время было невозможно, а рисковать, вливая наугад от кого-то из родственников, было слишком опасно.

Впрочем, влить и эту кровь обратно было задачей не простой. У меня не было ни шприца, ни эластичных трубок. Пришлось воспользоваться серебряной трубочкой, которую я ввела в вену на локтевом сгибе, сделав надрез небольшим ножом. Хорошо, что нашлась небольшая стеклянная воронка, которую я и приладила к трубке.

— Лейте! — сказала я горничной, указывая на отфильтрованную кровь. — Медленно, очень тонкой струйкой. Туда ни в коем случае не должен попасть воздух.

Катетер из серебра я решила использовать и для дренажа в ране. Я ввела его в нижний угол раны, чтобы через него выводились остатки крови. Внутрь трубки я продела полоску кипяченого шелка, чтобы кровь отходила быстрее.

Я убедилась, что кровотечения из культи селезеночной ножки не было, и зашила рану. К завершению операции я уже едва держалась на ногах, а лоб мой был покрыт испариной, которую я попросила промокнуть Устинью. Кажется, я еще поблагодарила горничную, у которой хватило сил и выдержки для того, чтобы во время операции хватило сил не упасть в обморок.

Глава 54

Казалось, можно было бы вздохнуть с облегчением. Но я понимала, что проделана лишь часть работы. И что пока еще невозможно понять, насколько успешной была операция.

— Боюсь, мы совершили чудовищную ошибку, — прошептал Захаров.

Его руки тряслись, и сам он был похож на студента-медика, которого впервые допустили к участию в операции. Впрочем, может быть, так оно и было. Я понятия не имела, по какой программе учились в университете врачи в это время. Что же касалось его нынешней практики, то вполне возможно, что он не оперировал вообще или ограничивался самыми простыми операциями. Тогда то, что происходило сейчас, для него действительно шок.

— Так у его сиятельства хотя бы появился шанс, — откликнулась я. — Пусть маленький, но шанс.

Я мысленно пыталась убедить себя, что с моей стороны это не было эгоизмом. Что я не пыталась таким образом избавить себя от мук совести.

Я вымыла руки, потом то же самое сделал Захаров. И когда мы стояли в шаге друг от друга у таза с водой, он задал тот вопрос, без которого в этой ситуации было не обойтись.

— Мне бы хотелось знать, Анна Михайловна, как вы смогли всё это сделать? — он мотнул головой в сторону лежавшего на столе пациента. — Я могу допустить, что вы смогли правильно поставить диагноз после чтения медицинских книг и журналов. Но операция — это же совсем другое! Ее невозможно провести, не имея соответствующей практики! Даже я после четырех лет учебы на медицинском факультете не взялся бы за нее! Подобное могут делать только те, кто продолжил учебу, много практиковался, сдал специальные экзамены на получение степени доктора медицины!

Я изначально понимала, что такой вопрос возникнет. И не только у Захарова, но и у многих других людей, прежде всего — у членов семьи Туманского.

Но я не знала, как на него ответить. Открыть свой главный секрет? Что на самом деле я вовсе не Анна Ларина. И что попала в это время из другого века.

Да, я могла бы это рассказать. Но разве бы кто-то в это поверил? Да меня сочтут сумасшедшей и запрут в желтом доме. Значит, оставалось стоять на своем и убеждать всех, что для проведения этой операции мне хватило исключительно теоретической подготовки. Это выглядит куда реалистичнее, чем правда.

— Возможно, вы просто не слишком хороший врач? — спросила я.

Да, это было жестоко по отношению к милому и безобидному доктору Захарову, но мне захотелось хоть как-то его встряхнуть. Потому что у него явно был потенциал хорошего врача, но он почему-то бездарно его растрачивал.

Он был слишком осторожен, слишком консервативен. Возможно, это были неплохие черты, но в условиях, когда медицина так быстро менялась в силу едва ли не ежедневных открытий, капелька любознательности ему бы совсем не помешала.

Он ошарашенно посмотрел на меня, и в глазах его за стеклами очков мелькнули слёзы.

Мне стало стыдно за свои слова, но так я хотя бы отвлекла его от обсуждения моей медицинской квалификации. Потом я извинюсь за то, что обидела его. А сейчас мне нужно думать о том, как победить инфекцию, обезвоживание, низкое давление, тромбоз и эмболию.

Я открыла двери ровно в тот момент, когда за ними появилась Татьяна Николаевна. И когда она увидела лежавшего на столе брата, глаза ее округлились от ужаса.

— Вы что, резали его? Да как вы посмели? Кто дал вам такое право?

Она была права — такого права у нас не было. Мы должны были получить разрешение на операцию у его родных. Но я слишком хорошо понимала, что такого разрешения мы бы ни за что не получили.

— Да вы же убили его! — закричала она и попыталась переступить через порог. — И я потребую, чтобы вас за убийство судили!

— Его сиятельство жив и нуждается в покое, — я преградила ей дорогу. — И чтобы не допустить заражения, подходить к нему можно только в стерильной одежде и с хорошо вымытыми руками. Так что я не могу вас к нему впустить. А что касается убийства… Его пытались убить не мы, а кто-то другой. Тот, кто ночью уронил на его кровать тяжелые часы. Вы же не думаете, что они случайно могли упасть сами?

На какое-то время от возмущения она потеряла дар речи и так и стояла с открытым ртом. Но потом пришла в себя.

— Что же вы молчите, Василий Петрович? Почему вы позволяете этой девице тут распоряжаться? Кто здесь доктор — вы или она?