Пять секретов врача-попаданки (СИ), стр. 39

Если Туманский умрет, это будет означать, что преступник достиг своей цели. И вряд ли полиция сможет раскрыть это дело. И убийца будет пользоваться деньгами его сиятельства и хвалить себя за находчивость.

А на моей совести тяжким грузом будет лежать то, что это я невольно подтолкнула графа к такому финалу. Ведь если бы я не предложила ему сделать заявление об изменении завещания, преступник, возможно, не решился бы на такой шаг.

— Мы должны отвезти его в больницу! — ухватилась я за соломинку.

— Анна Михайловна, мы его не довезем, — Захаров уговаривал меня как маленького ребенка.

Да, это тоже было очень рискованно. Госпиталь в Павловске был, но до него тоже было непросто довезти Туранского в таком состоянии.

Да и не факт, что в ночное время там на дежурстве окажется хирург. И что этот хирург не скажет мне то же самое, что только что сказал Захаров. Захочет ли он брать на себя ответственность за жизнь графа?

— Анна Михайловна, — прервал молчание и Муромцев, — если Георгий Николаевич отходит, то ему нужнее не врач, а священник.

— Вот вы и позаботьтесь об этом, ваше сиятельство, — кивнула я. — А мы с Василием Петровичем пока подготовим графа к операции.

Да, я приняла это решение. Ведь зачем-то же я со своими знаниями и опытом сюда попала. Может быть, как раз для того, чтобы помочь Туманскому.

Он всегда относился ко мне по-доброму, и я должна была хотя бы попытаться сделать для него хоть что-то.

— Андрей Александрович, — обернулся к князю Захаров, — хочу вам заявить, что я снимаю с себя всякую ответственность за действия Анны Михайловны. Я не хозяин тут, но на вашем месте я потребовал бы, чтобы она оставила Георгия Николаевича в покое. Ему уже нельзя помочь, и все дальнейшие медицинские манипуляции будут бесполезны.

— Это не так! — попыталась возразить я.

Но Василий Петрович посмотрел на меня с укором.

— Должно быть, Анна Михайловна, вам кажется, что, посетив несколько занятий на курсах сестер милосердия и начитавшись книг и журналов, можно стать врачом. И что годы учебы в университете и практики в больнице вовсе ничего не значат. Вы всегда казались мне весьма разумной барышней, и сейчас я вас не узнаю. И как лечащий врач графа Туманского я не могу позволить вам мучить моего пациента. Даже самый лучший врач лишь продлит его агонию на несколько часов, не больше.

Он снял с носа очки и стал протирать их носовым платком. Руки его при этом нервно дрожали.

Я перевела взгляд с него на Муромцева. Доктор сейчас тут ничего не решал.

— Я отправляюсь за отцом Андреем, — сказал князь. — А вы, Анна Михайловна, просто побудьте рядом с моим дядей. Если он придет в себя, то мне не хотелось бы, чтобы он в тот момент оказался один.

— Ваше сиятельство, вы не подбросите меня до Елизаветинской улицы? — спросил Василий Петрович. — Я отлучусь буквально на пару часов, а потом снова вернусь сюда. У меня был еще один ночной вызов — как раз тогда, когда ваш слуга прибежал, чтобы позвать меня к Георгию Николаевичу.

Они ушли, и через несколько минут я услышала, как от крыльца отъехал экипаж.

И только тут я заметила, что саквояж Захарова так и остался стоять на столе. И это подтолкнуло меня к действию.

Доктор вспомнит про свои инструменты сразу же, как только доберется до дома другого больного. И вернется за ними. Хотя от Елизаветинской улицы путь неблизкий. И может быть, Захаров не захочет идти пешком туда и обратно и предпочтет осмотреть больного без инструментов.

Если так, то можно было надеяться, что к моменту его возвращения операция будет начата. Тогда он уже не сможет ее остановить.

И я порадовалась тому, что весь этот шум не разбудил других членов семьи, потому что их вмешательству мне было бы трудно что-либо противопоставить.

— Живо! Тащите сюда все лампы и подсвечники из столовой и гостиной! — велела так и стоявшим в коридоре слугам. — Мне нужен свет. И простыни из сундуков. Самые чистые. А часть белой ткани отнесите на кухню и прокипятите. И принесите сюда стол из кабинета. Да-да, тот большой!

Дорога была каждая секунда, но я не могла пренебречь элементарными правилами. Да, врачи этого времени еще не осознавали важности стерильности, но я-то понимала, как много она значит.

Я раскрыла саквояж и принялась доставать оттуда инструменты. Длинные ампутационные ножи, примитивные изогнутые иглы, стальные крючки для разведения ран, ножницы. Ручки у многих инструментов были из резной слоновой кости. Моток шелковых нитей. А еще — ляписный карандаш и сулема.

Схватила всё, что мне могло потребоваться, и, оставив одну из горничных у постели графа, побежала на кухню.

К счастью, Таисья Савельевна уже не спала, и печь топилась. Глаза кухарки были красны от слёз. Я вывалила инструменты и нитки в тот же котел, в котором кипятилась ткань.

По-хорошему их нужно было бы прокипятить не меньше получаса. Но у нас не было столько времени.

— Аннушка, да что же такое происходит-то? — Таисья Савельевна всхлипнула.

Но мне было некогда с ней разговаривать. Нужно было подготовить стол и обработать руки.

— Мне понадобятся хлорная известь и спирт! А еще кислая соль! — сказала я, и кухарка уже без лишних вопросов стала искать то, что мне нужно.

Глава 53

Сердце бешено стучало. Я вздрагивала от малейшего шороха. Каждый скрип двери мог указать на возвращение Захарова. Но нет, доктор не вернулся за инструментами.

Хотя после того, как всё будет готово к операции, я сама буду с нетерпением ждать его возвращения. Потому что одной мне не справиться. У любого, даже самого блестящего хирурга во время операции должен быть ассистент.

Тем более, что я давно уже не занималась хирургией. А подобные навыки теряются очень быстро. Хотя когда-то я была хирургом, и неплохим. И проводила подобные операции. Но потом мои интересы сместились в сторону судебной медицины. И я никогда не проводила операции в таких условиях.

И любая моя ошибка может привести к уголовному делу «о причинении смерти по неосторожности».

Я понимала, что шанс на успех очень маленький. Наверно, не более одного процента. Но один процент это больше, чем ноль. А решение Захарова не оставляло графу ни малейшего шанса.

И уже через час граф Туманский лежал на массивном столе, накрытый до подбородка чистой, еще горячей от кипятка простыней. Он был без сознания — болевой шок и потеря крови сделали свое дело, но я всё же в качестве анестезирующего средства подержала у его носа смоченную найденным всё в том же чемоданчике эфиром холстину.

Оставалось надеяться, что кровотечение окажется венозным, а не артериальным, и я успею пережать ножку селезенки. У меня будет не более четверти часа до того, как давление упадет до критического. И именно поэтому мне нужен был рядом Захаров.

А пока я заставила тщательно вымыть руки и переодеться во всё чистое здешнюю новую горничную Устинью. Девушка оказалась единственной, кто не шарахнулся от меня, когда я сказала, что потребуется делать.

И мы уже готовы были приступить, когда Василий Петрович, наконец, вернулся.

Я встретила его на пороге комнаты. Он смотрел на меня с ужасом.

— Мойте руки, доктор! — сказала я. — В тазу слабый раствор хлорной извести.

— Вы сумасшедшая? — выдохнул он.

Лоб его снова покрылся испариной.

— Мойте руки! — уже почти выкрикнула я. — Я всё равно разрежу его, хотите вы этого или нет. Но если вы мне поможете, то есть вероятие, что операция окажется успешной.

Он явно не понимал, зачем мыть руки раствором хлорной извести, но всё же начал это делать.

— Что вы собираетесь делать? Удалить селезенку? Да вы хоть знаете, где она находится? Но даже если предположить, что вы ее удалите и сумеете остановить кровотечение, то графа убьет заражение, с которым мы не сможем справиться.

— Вы что-нибудь слышали про исследования венгерского врача Земмельвейса? — в это время прогрессивные врачи про него уже должны были знать. — Он доказал, что если перед работой с пациенткой мыть руки раствором хлорной извести, смертность от родильной горячки падает в разы.