Пять секретов врача-попаданки (СИ), стр. 19

— Но, доктор…

Сейчас меня волновала на столько моя учеба, сколько судьба этого лежавшего на кровати мужчины. Он ведь тоже всё слышал! И переводил испуганный взгляд с меня на врачей.

— Я уже сказал, что мы не нуждаемся в ваших советах, мадемуазель Ларина! — рассердился Константинов.

— А вот я не был бы столь категоричен! — услышали мы вдруг другой мужской голос от порога.

И голос этот показался мне знакомым. Я обернулась — в дверях стоял академик Буяльский.

— Илья Васильевич! — тут же подобострастно воскликнул мой оппонент. — Уверяю вас, этот случай совсем не требует вашего вмешательства.

— Мне так не кажется, господин Константинов! — Буяльский подошел ко кровати, сам взял пациента, уже ошалевшего от внимания стольких врачей, за руку, нащупал пульс. Потом воспользовался и стетоскопом.

В палате установилась такая тишина, что, когда Евгения Леонидовна кашлянула, я вздрогнула. И, должно быть, не только я.

Буяльский выпрямился, помолчал пару секунд (губы его при этом странно шевелились, будто он безмолвно разговаривал сам с собой), а потом повернулся к лечащему врачу пациента.

— Давайте ему настой наперстянки. Ограничьте прием соли. И контролируйте объем жидкости, которую он пьет. Для вывода лишней жидкости — настой толокнянки.

Возможно, этого будет недостаточно, но ничего лучшего здесь назначить было невозможно. Нитроглицерин, хоть и был уже синтезирован, в медицине еще не использовался.

— Ему бы еще дополнительную подушку под голову, — тихо сказала я.

Буяльский услышал и кивнул:

— Да-да, и дополнительную подушку!

Врач тоже торопливо закивал. А Константинов выглядел таким растерянным, что впору было проникнуться к нему жалостью. Но я не прониклась. Такие доктора, как он, губят пациентов одним своим упрямством.

— И впредь я посоветовал бы вам, коллеги, не принимать необдуманных решений. В нашей с вами профессии они обходятся слишком дорого. Всегда представляйте, что на больничной койке лежит кто-то из тех, кто дорог лично вам — тогда, быть может, вы будете более осторожны.

— Конечно, Илья Васильевич, простите! — пролепетал Константинов и трясущейся рукой достал из кармана платок, чтобы промокнуть вспотевший лоб.

— Ну, и поскольку барышня оказалась права, надеюсь, у вас достанет храбрости перед ней извиниться. И, разумеется, ни о каком отчислении ее с курсов сестер милосердия не может быть и речи. Вам следует ценить, что у докторов могут появиться такие внимательные и умные помощницы.

И Константинов, и Евгения Леонидовна ни словом не возразили, хотя я не сомневалась, что в этот момент они ненавидели меня еще больше.

А Буяльский, выходя из палаты, взмахом руки поманил меня за собой. И когда мы оказались с ним в коридоре, он посмотрел на меня и спросил:

— А теперь скажите мне, мадемуазель Ларина, откуда вы набрались того, что только что позволило вам щелкнуть по носу двух докторов нашей больницы?

Глава 27

Этого вопроса следовало ожидать, но всё равно я оказалась к нему не готова. Трудно было объяснить, откуда у молодой и весьма далекой от медицины девушки могли быть такие познания.

Сначала я хотела сказать про соседа-доктора, за работой которого я наблюдала с самого детства. Но я быстро поняла, что это плохая идея. Буяльский мог знать всех докторов, которые практиковали в Павловске, и он попросил бы меня назвать его имя.

Сказать, что я с юных лет мечтаю работать в больнице и потому жадно читаю всю медицинскую литературу, которую только могу достать? Но с чего бы барышне пришла в голову такая мечта, учитывая, что женщина здесь просто не могла быть врачом?

— Мой дядя — врач, — пролепетала я, не придумав лучшего варианта.

— Вот как? И в какой же больнице он работает? Он тоже Ларин?

— Он живет не в Петербурге. А в Архангельске, — я постаралась назвать город, находившийся от Москвы на как можно большем удалении.

Вряд ли академик знал всех врачей Российской империи. Конечно, он мог спросить, в каком университете дядя учился, но я могла сказать, что этого не знаю.

Буяльский посмотрел на меня с сомнением. Словно пытался понять, стоит ли мне верить.

— Я часто гостила там у родных и наблюдала за работой дядюшки. К тому же почти все книги, которые были в их доме, были связаны с медициной. И сейчас я сама с удовольствием посещаю Императорскую публичную библиотеку и читаю там медицинские журналы.

Эту библиотеку я действительно посещала весьма охотно. Она была бесплатной, что при ограниченных финансах Лариных, было большим преимуществом. Недостатком этой библиотеки было лишь то, что в ней не давали книги на дом и приходилось проводить много времени в ее стенах. А поскольку мест в читальной комнате было всего шестьдесят, иногда за них приходилось в буквальном смысле сражаться.

Конечно, за каким-то книгами можно было пойти в частные библиотеки, но там уже требовалось оплатить подписку, которая составляла не меньше двух рублей в месяц — роскошь, которую я не могла себе позволить. Да и в частных библиотеках не было тех книг, что меня особо интересовали — там закупалась преимущественно историческая и бульварная литература.

Я предпочла переключить внимание академика на медицинские журналы, и это сработало, ибо он сразу же спросил меня, какие именно журналы я читаю.

— «Военно-медицинский журнал», «Друг здравия», «Московский врачебный журнал», — принялась перечислять я. — Как раз недавно я прочитала вашу статью «Судебно-медицинские свидетельства о осмотре мертвых тел».

Вообще-то эту статью я читала не здесь, а в другом времени, во время своей учебы в университете. Но, пролистывая недавно журналы, увидела ее и перечитала. Это был первый труд по судебной медицине в России!

— Даже так? — хмыкнул академик. — И что же вы из нее поняли?

— Что медик, проводящий вскрытие трупа в случае насильственной смерти, может установить то, что не видно следователю во время внешнего осмотра.

Мне показалось, что он удовлетворенно кивнул, но сказать что-либо по этому поводу не успел, ибо из палаты вышли мои однокурсницы в сопровождении Царевой.

Илья Васильевич, чуть наклонив голову, развернулся и пошел в сторону своего кабинета. А Евгения Леонидовна повела нас к выходу. И уже когда мы оказались на улице, она сказала мне:

— Ваше поведение, Анна, недопустимо! Вам повезло, что академик вступился за вас, в противном случае отчисления с курса вам было бы не избежать.

— Вы считаете, что я должна была промолчать и позволить врачу убить пациента?

— Вы слишком самонадеянны, мадемуазель! — поморщилась Царева. — Мы служим благородному делу, и вы должны это ценить. А если вы продолжите вести себя подобным образом, то ни один врач не захочет с вами работать. И окажется, что средства на ваше обучение потрачены зря.

Доказывать ей что-то было бесполезно. Более того, я была уверена, что точно так же оценили бы ситуацию девять из десяти врачей. Они были еще не готовы признать, что такая область знаний, как медицина, доступна и женскому уму.

И всё-таки в дом Туманского я вернулась в приподнятом настроении. И это не осталось незамеченным.

— Случилось что-то хорошее, мадемуазель? — спросила меня Вера Александровна. — Вы вся словно светитесь изнутри.

А мне так хотелось хоть кому-то рассказать о сцене в больнице (да-да, я была немного тщеславна!), что я не утерпела и рассказала ей всё. И она сполна восхитилась моими действиями.

Правда, оказалось, что у меня был не один слушатель, а двое. И второй слушатель этот восторг не разделил.

— А если бы вы оказались не правы, мадемуазель? — строго спросил князь Муромцев — он вошел в комнату так незаметно, что напугал нас. — Что, если бы попусту отвлекли врача своим возражением, и это промедление оказалось бы для пациента губительным? Как вы могли поставить свое мнение выше мнения специалиста?

В принципе он задавал правильные вопросы. Но я всё равно разозлилась. Но самым обидным было то, что я не могла сказать ему, что тоже была врачом. И что заведовала кафедрами, на которых работали десятки мужчин, которые мне подчинялись.