Пять секретов врача-попаданки (СИ), стр. 18

Глава 25

Георгию Николаевичу с каждым днем становилось чуть лучше, и я уже смогла позволить себе вырвать в Петербург, чтобы не пропустить практическое занятие на курсах сестер милосердия, которое должно было состояться в Мариинской больнице.

Сегодня я была одета так, как и подобало тому, кто хотел стать сестрой милосердия: темно-коричневое хлопчатобумажное платье, прикрывающее щиколотки, белая косынка, полностью закрывающая волосы, удобные туфли на низком каблуке. И, разумеется, никаких локонов или украшений — они считались признаками тщеславия (которого сестра милосердия должна быть лишена) и, к тому же, были негигиеничны.

Занятие на этот раз проводил практикующий медик — доктор Константинов. Он встретил нас, слушательниц курсов, у ворот больницы. И там же начал нас поучать. Он сделал замечание Прасковье Тихоновой, ибо ему показалось, что от нее пахло духами.

— Разве не говорили вам, барышни, что единственным допустимым запахом от вас должен быть запах мыла и лекарств? И никаких румян или белил на вашем лице быть не должно.

— Простите, господин Константинов, но это всего лишь запах сирени! — попыталась оправдаться Прасковья. — Я собирала ее утром, чтобы поставить в вазу.

Он недоверчиво хмыкнул, а Евгения Леонидовна Царева, которая была кем-то вроде нашей классной дамы, дернула Тихонову за рукав и велела ей замолчать.

Паша растерялась, и в ее зеленых глазах тут же показались слёзы. Но это вызвало у Константинова не жалость, а очередную порцию наставлений.

— Сестры милосердия должны проявлять спокойствие духа. Излишняя чувствительность мешает работе. Вы не имеете права плакать в присутствии пациентов. Вы должны быть утешительницами для них.

— И, мадемуазель Тихонова, — добавила Евгения Леонидовна, — вы ни при каких обстоятельствах не должны спорить с врачом!

Паша кивнула и закусила губу. Так, молча, мы и вошли внутрь больницы.

Тут, как и в прошлый раз, пахло кровью и потом. Я содрогнулась, когда увидела, как один из врачей мыл хирургический инструмент в тазу с не слишком чистой водой.

Да, о дезинфекции здесь имели еще весьма смутное представление. Хотя венгр Филипп Земмельвайс уже доказал, что раствор хлорной извести, используемый для обработки рук врачей, способен снизить смертность рожениц, в несколько раз. А англичанин Джозеф Листер обосновал использование карболки в обработке больничных палат, медицинских инструментов и открытых ран. Но выводы и того, и другого врача были не просто поставлены под сомнение, а высмеяны. Ведь микробы были не видны.

Нас завели в одну из палат, где врач осматривал лежавшего на кровати у окна пациента.

— Коллега, — обратился к нему Константинов, — прошу вас, расскажите барышням, какой диагноз вы поставили и какое лечение собираетесь назначить!

Тот врач чуть наклонил голову, приветствуя нас. Наше присутствие его ничуть не смутило. Напротив, мне показалось, что он был обрадован тем, что у него появилась благодарная публика.

— Обратите внимание, мадемуазели, на внешний вид пациента, — и он указал на лежавшего перед ним мужчину. — У него густой румянец на лице, расширенные сосуды на щеках и носу, налитые кровью глаза и отечность. В организме пациента скопилось слишком много крови, которая давит на органы. Сосудистое русло переполнено и требует немедленной разгрузки. Пульс, когда я касаюсь запястья пациента, бьет в пальцы из-за того, что кровь с трудом проталкивается через переполненные артерии. Пациент жалуется на шум в ушах, что означает приливы крови к голове. А избыток крови в легких вызывает одышку. Диагноз очевиден — плетора.

Этот доктор, как и многие другие в этом времени, кажется, был сторонником гуморальной медицины, построенной на балансе жидкостей в организме: крови, флегмы, желтой и черной желчи. А значит, был уверен, что болезни возникали из-за дисбаланса этих «соков».

— Кто может сказать, что означает это слово — «плетора»? — обратился к нам Константинов.

Быстрее всех ответила на его вопрос желавшая реабилитироваться в его глазах Прасковья:

— Переполнение!

На сей раз Константинов одобрительно кивнул и снова обратился к врачу:

— Прошу вас, продолжайте, коллега!

— Таким образом, единственным правильным назначением в такой ситуации будет массивное кровопускание, чтобы снизить давление крови на легкие и другие органы пациента.

Он взял ланцет, а ассистент подставил таз.

— Постойте! — воскликнула я. — Кровопускание в таком состоянии вызовет коллапс и мгновенную смерть от остановки сердца! Разве вы не видите, что у него сердечная недостаточность?

Державший ланцет в руках доктор нахмурился. Константинов метнул в мою сторону гневный взгляд, а Царева громко шикнула на меня.

— Какой вздор, мадемуазель! — возмутилась она. — Как смеете вы ставить под сомнение поставленный доктором диагноз? Разве я не говорила вам буквально пять минут назад, что вы ни при каких обстоятельствах не должны спорить с врачом?

— Даже в том случае, если я понимаю, что его действия могут навредить пациенту? — спросила я.

— Навредить пациенту? — Константинов задохнулся от моей наглости. — Да кто вы такая, чтобы оценивать действия врача — человека, который знает в разы больше того, что умещается в вашей хорошенькой, но глупой головке?

— Позвольте мне всё объяснить! — настаивала я. — И тогда вы сами убедитесь, что ваш коллега не прав.

Наверно, если бы Евгения Леонидовна могла заткнуть мне рот, то она бы сделала это. Пока же она лишь трясла головой, еще надеясь на мое благоразумие.

Но я не могла промолчать!

Глава 26

— Объяснить? — рявкнул Константинов. — Барышня, да вы в своем уме? Вы действительно считаете, что кто-то вас здесь будет слушать? Вы думаете, что двум врачам нужно мнение слушательницы курсов сестер милосердия? Впрочем, пожалуй, мы выслушаем вас! Не правда ли, коллега? Когда еще нам доведется побывать на таком представлении? Только потрудитесь изложить ваши доводы коротко — пациент и без того уже вынужден ждать помощи дольше обычного. Оставьте право выставлять диагнозы врачам.

Теперь на меня смотрели все. Константинов с заметным пренебрежением, его коллега — с досадой. Царева с негодованием. А мои однокурсницы — кто со страхом (должно быть, я казалась им сумасшедшей, если осмелилась спорить с врачом), а кто с любопытством.

— Если вы сделаете разрез, он умрет не от избытка крови, а от того, что его сердце не сможет качать оставшуюся, — мой голос предательски задрожал, и я сделала секундную паузу. — Обратите внимание на багрово-синюшное лицо. Это же цианоз из-за нехватки кислорода! Посмотрите, как пульсируют яремные вены — это тоже свидетельствует о сердечной патологии. И хрипы!

Я сделала шаг вперед, и девушки, что стояли чуть впереди, тут же расступились передо мной. Чуть наклонившись, я взялась за запястье пациента.

— Явно слышно чередование сильных и слабых ударов, что указывает на критическую слабость миокарда.

По нахмурившемуся лицу Константинова я догадалась, что он не вполне понял это слово. Быть может, оно еще не использовалось в медицине? Ах, да как же мне всё это объяснить?

— Кровопускание отнимет у больного последние силы! Вы видите избыток крови и хотите ее забрать. На самом же деле сердце нужно поддержать!

Я увидела стоявший на столе стетоскоп. Здесь он был еще крайне примитивным, в виде похожей на дудочку деревянной трубки. Но даже этот инструмент мог позволить многое услышать!

— Воспользуйтесь стетоскопом! — попросила я. — Наверняка вы услышите дробный звук сердца. И влажные хрипы в нижних отделах легких.

— Довольно барышня! — прервал меня Константинов. — Давать советы вы можете на кухне. Здесь же, в больнице, извольте проявлять уважение к тем, кто знает поболее вас. Сестра милосердия должна уметь молчать. Вы же, как я понимаю, этого умения напрочь лишены. И посему я полагаю невозможным вашу дальнейшую учебу на курсах.