Сердце отваги измеряется численностью. Книга 5 (СИ), стр. 25

— Но с нашим исчезновением всё стало лишь хуже.

— Да ладно? А по мне не изменилось ни на грамм. Нет, даже напротив! То, что раньше делали тайно, теперь делают открыто. Это ли не раздолье?

— Такое себе раздолье, капитан. Всё катится в бездну. Подумай, почему с нашей пропажи мир не провёл и десяти лет без глобальных войн?

— А почему люди вообще не могут без войн, Нортес? Может потому, что сами боги подали им пример, когда обрушились друг на друга с яростью шторма? Абос, Бог Солнца, бывший кем угодно, только не богом солнца, поместил свою суть в собственный скипетр. Также поступили и другие. Очень хорошо. Божественное оружие…

— По-прежнему думаешь, что Абос переродился в кайзера Саркарна, Наратэе Линериосе?

— Я никогда не думал так. Он просто везучий ублюдок, имеющий доступ к древним побрякушкам. Деталь не особо важная для перспективы.

— Именно поэтому мы всеми силами пытаемся бороться против Саркарна на чужой территории? Создаём восстания и мятежи, но не рискуем заходить на земли Карматора и Первой Империи?

— Разумная предосторожность. Возвышение, знаешь, должно добавлять мудрости.

— О, и как? Добавило? Как это вообще должно выглядеть, по-твоему? Мудрость?

— Хм, я просто подумал вслух о… необходимости наличия не только силы, но и умения правильно ей распоряжаться.

— А… и сразу поумнел? Кажется, однажды я слышал, как ты думал вслух о «необходимости» потрясающе прекрасной Королевы Миров, рабыни каждого твоего желания…

— Ты прятался за шторой! Я так и знал!

— Не в этом суть. Где она?

Двое мужчин уставились друг на друга. Секунду. Две.

Грейхорн фыркнул. Нортес насмешливо осклабился.

Как бы не менялся мир, они продолжали оставаться командой.

Как всегда.

Глава 13

Год спустя…

Владей собой среди толпы смятенной,

Тебя клянущей за смятенье всех,

Верь сам в себя наперекор вселенной,

И маловерным отпусти их грех.

Пусть час не пробил, жди, не уставая,

Пусть лгут лжецы, не снисходи до них.

Умей прощать и не кажись, прощая,

Великодушней и мудрей других.

Умей мечтать, не став рабом мечтанья,

И мыслить, мысли не обожествив.

Равно встречай успех и поруганье,

Не забывая, что их голос лжив.

Останься тих, когда твоё же слово

Калечит плут, чтоб уловлять глупцов,

Когда вся жизнь разрушена и снова

Ты должен всё воссоздавать с основ.

Умей поставить в радостной надежде,

На карту всё, что накопил с трудом,

Всё проиграть и нищим стать как прежде

И никогда не пожалеть о том.

Умей принудить сердце, нервы, тело

Тебе служить, когда в твоей груди

Уже давно всё пусто, всё сгорело

И только воля говорит: «Иди!»

Останься прост, беседуя с царями.

Будь честен, говоря с толпой.

Будь прям и твёрд с врагами и друзьями,

Пусть все в свой час считаются с тобой.

Наполни смыслом каждое мгновенье

Часов и дней неуловимый бег, —

Тогда весь мир ты примешь как владенье

Тогда, мой сын, ты будешь человек!

Первое учение Абоса, Бога Солнца.

1140 год от сотворения мира, остров Миизар

Я протискивался сквозь плотную толпу. Вокруг гудели голоса, смех, крики торговцев. Пахло жареным мясом и пряным вином. Праздник. Улыбка сама собой появилась на губах.

Периодически совершенно незнакомые люди хлопали меня по плечам, поднимали кубки с пивом или элем, радостно хохотали.

— Загрейн! — воскликнул один из таких, помахивая шампуром с аппетитным жареным мясом. — Так держать!

Я вытянул кулак, поднял вверх. Раздался одобрительный вопль поддержки.

Борясь с улыбкой, я продолжал идти вперёд, изредка кивая солидным толстым купцам или высохшим чинушам. Пожимал руки аристократам. Принимал кубки вина, фрукты, объятия красивых женщин.

Мой путь вёл к наибольшему скоплению народа. Там, в толпе, должно было произойти глав…

— Тц, — с трудом удержался я, чтобы не выругаться, ведь едва не был сбит с ног! — Аккуратнее, чёрт возьми!

У моих ног оказался нищий. Старик, лысый, как коленка, но с густой серо-белой неопрятной бородой, свалявшейся в ком. Глаза — бельма. Нос — вмят в череп. Тёмные пеньки вместо зубов, губы обожжены. Грязные узловатые руки с длинными чёрно-жёлтыми ногтями, твёрдыми, как черепаший панцирь. Вместо ног у него были обрубки бёдер, завёрнутые в вонючие тряпки.

— Спаситель… — прошепелявил он. — Спаситель!

Толпа за спиной навалилась, поток разделил нас, понёс меня дальше — вперёд.

Я оглянулся, но никого не увидел. Затоптали?

Дёрнувшись было обратно, понял бессмысленность этого действия. Хохот горожан почему-то показался тяжёлым и скрипучим, истеричным. Солнце ушло за тучи, отчего обстановка стала тусклой. Тени вытянулись, краски потускнели, и в воздухе проскользнул холодок. Лето словно сорвали — и под ним открылась серая, хмурая осень.

Я шёл с толпой, пристально осматриваясь по сторонам, начиная замечать то, что ранее уходило от взора.

У стены дома сгорбилась старуха. Лицо — месиво морщин, беззубый рот, зашитые слезящиеся глаза. Она качалась, будто в трансе, бормотала что-то под нос, а потом разразилась воплями, заглушаемыми криками и шумом толпы.

— Сжечь её! Сжечь! Сжечь! — выцепил я повторяющиеся слова, резко оглянулся, пытаясь понять, кто и к кому обращается?..

…и наступил на что-то мягкое.

Посмотрел вниз.

Дохлая кошка. Выпотрошенная. Внутренности размазаны по камням, шерсть слиплась от крови. Пустые глазницы смотрели в никуда. По серым кишкам ползали жирные личинки.

Меня замутило. Я упустил момент, когда запах цветов, вина и жареного мяса сменился удушающей вонью гнили.

— Сжечь! Аха-ха-ха! Сжечь!

Снова тот самый крик! Казалось, он складывался из десятков голосов в единый звериный рык.

Я вытер подошву о покрытую инеем мостовую, поёжился, плотнее запахнувшись в плащ, и направился вперёд, ощущая, как с ещё сильнее потемневшего неба падают колючие холодные снежинки.

Впереди, сквозь головы и плечи, пробивался оранжевый свет. Огни. Факелы. Костёр. Он освещал площадь, словно маяк.

Я осознал, что метущийся вперёд поток людей организовал нечто вроде коридора.

Для меня.

И я побежал по нему.

Постепенно это становилось труднее. Люди больше не расступались, коридор сужался, я отвоёвывал каждый шаг, пока вновь не оказался в толпе. Но уже не весёлой и радостной. Скорее… разъярённой. Они рычали, подпрыгивали, тянули вверх руки. Я расталкивал их, пробирался вперёд. Сердце билось о рёбра. Откуда-то спереди накатывал жар, а со спины — холод.

Будто бы я бежал от зимы.

И тут я увидел.

Помост. Деревянный столб. Хворост и дрова вокруг. А к столбу, цепями, прикована девушка. Чёрные волосы, голубые глаза, ровные черты лица…

Вета.

Её покрытые снегом волосы растрепались, лицо шло пятнами беспорядочного румянца. Одежда местами порвана, частично обнажая грудь. Губы шевелились, но я ничего не слышал — толпа заглушала всё.

Рядом, на помосте, стоял силуэт. Высокий. В чёрном балахоне и маской палача, закрывающей лицо. Он тоже что-то говорил, удерживая факел в руках.

— Нет! — рванулся я вперёд. — Вета!

Расталкивая народ, я прорывался к ней, но неудержимо вяз. Люди расступались медленно, сопротивлялись каждому шагу.

В следующий миг я вырвался на маленький пустой пятачок.

— Загрейн, — раздался насмешливый знакомый голос. Из толпы вышел силуэт.

— Дэля⁈ — уставился я на неё. Маленькая девочка, лет девяти, она ехидно лыбилась, глядя на меня. Миг спустя она шагнула ближе, попадая под свет факелов с помоста.