Большой игрок 5 (СИ), стр. 44

— Говорите, бросает тень? Тень — это хорошо, — усмехнулся я. — На то наша Ириэль и есть Владычица Тени. Только бросить тень нужно в правильном направлении. А именно на орден Эргонта. Причем тень самую мрачную. Такое будет полезно вам и нам. Ириэль будет вам благодарна, если вы повернете это дело именно так.

Я встал со стола, давая виконту минуту обдумать мои слова, прошелся по его огромному кабинету.

— Скажу вам более, — продолжил я, — если правильно разыграть эту карту, то вы еще можете сорвать свыше признание собственных заслуг. Благодарность, ваше высокоблагородие! Заработаете от вашего высшего руководства благодарность, может еще и орден дадут. Вы знаете, что эти мерзавцы из Эргонта приносят на своих алтарях человеческие жертвы? — я остановился, испытывающе глянув на него. — В эту ночь, перед поджогом храма на Колодезной нам удалось спасти одного несчастного. Увы, двоих других не успели, — добавил я и кратко рассказал Лурецкому о деятельности черных братьев то, чего он не знал или делал вид, что не знает.

Он пока сидел в молчании, нахмурившись и вертя в пальцах карандаш.

— Вот еще что, — продолжил я, — это дело с пожаром в храме Таире вы можете состряпать так, что вам оно станет очень выгодным. Представьте, Федор Спиридонович, что на алтарях проклятого ордена погибают не только пьяницы и бездомные. Ведь очень многие преступления можно повесить на черных братков. А учитывая их религию, полную сомнительной морали, то деятельность ордена Эргонта вполне можно счесть как особо опасную, несущую угрозу империи.

Последнее, сказанное мной, Лурецкого явно заинтересовало. Важный полицейский хитровато посмотрел на меня и признал:

— В этом что-то очень даже есть. Мне нравятся ваши мысли, Рублев, — снова уронив карандаш, он заулыбался. — Экий вы неглупый человек, несмотря на юные годы.

— Да вы на годы не смотрите. Если я при самой хетайле, то возраст — штука расплывчатая. Наша Владычица Тени ведь тоже не похожа на даму в преклонном возрасте, но лет ей… — я вскинул взгляд к потолку и усмехнулся: — Не будем о ее возрасте. В общем, я так вам предлагаю, Федор Спиридонович. Вместо того, чтобы брать в полицейское внимание людей, преданных хетайле, куда разумнее и полезнее взять во внимание ее врагов. Из этого вы извлечете много пользы. Если что-то не стыкуется, то… Разве мне вас учить, как правильно распоряжаться фактами, даже при их отсутствии? И если слишком прижмет, то с фактами мы вам поможем. Согласитесь, вам гораздо выгоднее дружить с нами, чем со всякими карпиными.

Подойдя ближе, я наклонился и, заглядывая в его почти честные глаза, тихо сказал:

— От таких, как Карпин, вам-то что? Только денежки. Но денежками далеко не все вопросы можно решить. Вспомните, как с вашей женой было? Вот!.. И случись что, вам ни Карпин, ни его денежки зад не прикроют, а Ириэль может, если очень потребуется. Поэтому от души вам рекомендую: в этой запутанной жизни выбирайте правильных друзей.

Он кивнул, наверное, все еще взвешивая мои слова, не во всем уверенный, но явно этот человек стал не таким, каким был до момента моего появления в его кабинете. Беседой я был доволен и настоятельно добавил:

— И баронессу Ольховскую вы мне верните! Прямо сейчас!

— Хорошо, попробуем что-нибудь сделать. Попробуем! — с нарастающим раздражением ответил виконт.

Честно говоря, я думал, что с освобождением моей художницы все выйдет проще, если только мне удастся выйти на должное понимание с Лурецким. Вот на должное понимание вышли, а с Аней этот хрен не особо спешит решить вопрос.

— Понимаете ли, Рублев, очень непросто. Объяснял же уже! После вчерашнего на Кулаковке должен быть кто-то виновен. Хотя бы один! — подняв указательный палец, он поморщился. — Хотя бы ненадолго и для вида!

— Ну так и сделайте кого-то виновным. Кого-то из черных братьев. Можно не одного, а всех скопом! И вовсе не для вида! — повторно довел я до него вполне здравую мысль.

— Хорошо. Как-то решим. Мне нужно обсудить это с Остроуховым, — Лурецкий потянул за ручку ящика стола, и из него появился визирис, поднятый с помощью скрытого механизма. — Подождите в коридоре. Не надо, чтобы Остроухов видел вас здесь. И имейте в виду, Александр Васильевич, следующую неделю меня в Москве не будет. Я в отпуске. Долгожданном отпуске. А с вашей страстью к беспорядкам, да еще таким масштабным! Эх! — он в сердцах махнул рукой. — Я вам ничем не смогу помочь, если что-то пойдет не так, как вам бы того хотелось!

Я вышел. Откуда-то появилась уверенность, что Ольховскую в ближайшее время освободят. А за этой уверенностью другая. Она в том, что вопреки предостережениям Весериуса, крыша у меня есть. И крыша вполне крепкая. Сейчас я доказал важную истину. Она в том, что даже в самых продажных кругах этого мира далеко не все определяют деньги. Страх и верно подобранные слова могут решить больше, чем звон монет. А если вспомнить свежую ситуацию с Карпиным: сильно помогли ему денежки, когда я условно прищемил ему яйца? Нет. Все его огромное состояние сразу стало очень мало весить, потому как на другую чашу весов лег его еще более огромный страх.

С кем-то очень важным тер старший исправник долго. Я утомился ходить по коридору и ловить на себе косые взгляды полицейской братвы. Хотел даже набраться наглости и войти в кабинет Лурецкого без приглашения. Но вот что-то там разродилось. Появился приказный и вежливо попросил меня следовать за ним к его, блять, высокопревосходительству.

Глава 18

Мой уважаемый калибр

Как я и ожидал, Ольховскую держали в казематах на Куличках. Прежний Рублев нашептывал, что это местечко одно из самых страшных в Москве, и свозят сюда преступников особо опасных. А Аня… да, надо признать, она опасна. Особо! Дело не в том, что она слишком часто хватается за револьвер. Но в том, что я ее очень люблю. Правда. Это не пустой треп. Ведь я ради нее даже готов отказаться от своих видов на Ириэль. А любовь, как известно, штуковина особо опасная.

По распоряжению Лурецкого вызволение баронессы выглядело так, словно ее передавали в Четвертый Редут по каким-то очень сложным и непонятным мне соображениям. За ней направили специальный фургон и двоих полицейский. Со старшим я успел познакомиться еще в кабинете Лурецкого: шустренький такой мужичок с рожей крысенка, дослужился до чина подпоручика. Величали его Шакировым Азгамом Азатовичем. Виконту Лурецкому надо отдать должное: меня он представил крысенку, вернее подпоручику, как человека крайне важного, которому надобно угодить и все мои капризы исполнить. Как он это сказал, так у меня на душе потеплело от понимания, что крыша-то у меня ого-го-го!

Когда мы отправились на Кулички, Шакиров при себе имел соответствующие распоряжения, заверенные правильными печатями и подписями. А в голове держал особые наставления от Федора Спиридоновича и мои личные пожелания. Поскольку оба полицейских расположились ближе к лошадям, в фургоне я ехал один.

Гадкое, я вам скажу, место: поломанная лавка, надписи на стенке, преимущественно матом, измятый лист жести разукрашен чьей-то кровью и воняет… мочой, что ли. Под потолком небольшое окошко, забранное прочной решеткой. И как такие прутки выломала Чайка⁈ Нет, с этой барышней надо быть аккуратнее. Особо в постели: ведь в миг страсти придушит или шею свернет и не заметит. Ларочку надо иметь только раком и в нежных отношениях с ней лучше бы обойтись без минетов. Вообще, если не считать тетю Полю, которая сама душа, то меня окружают исключительно опасные женщины.

Что мы добрались до казематов и заехали во двор, я понял по звукам снаружи возле остановившегося фургона. Среди нескольких голосов сразу распознал хрипловатый баритон Шакирова и поспешил открыть дверь — заперта она была мной изнутри.

— Азгам Азатович, — окрикнул я его и напомнил пожелание, которое высказывал, когда мы еще шли от кабинета Лурецкого. — Вы там не забудьте важное: обо мне ей ни слова. Руки прихватите наручниками сзади, и ключики мне. И повежливее с ней, пожалуйста. Все-таки баронесса.