Большой игрок 5 (СИ), стр. 45

— Польская, — он усмехнулся, топыря усы и, махнув бумагами, дал мне сразу ключи от наручников и направился к двери бастиона, что хмуро и серо возвышался справа.

Оставалось ждать. С огромным нетерпением ждать! Я снова забрался в фургон. Сел в угол на лавку, положил ладони на коленочки. Короче, ждал послушно, в предвкушении этой встречи, при этом понимая, насколько мне дорога пани Ольховская. Вот нас разделила всего-то ночь и утро, а чувствуется, как Анны не хватает. Нет… Пожалуй, дело не во времени, а во мрачных стенах казематов и вчерашних переживаниях, за которыми черной тенью стояли мысли, что я могу потерять Ольховскую навсегда. Особо остро я чувствовал это до тех пор, пока Чайка не сообщила, что баронесса жива и всего лишь у полицейских, а не в руках черных братков.

Наконец послышались шаги и хрипловатый голос Шакирова. Кто-то спросил:

— Подумай, Азгам, может дать пару наших конвоиров?

Другой с усмешкой добавил:

— Эта девка бешеная. Зубами решетку перегрызет! Слышал, что было с Рыбинскими? Вот точно такая бешеная напала на их фургон, решетку перегрызла и всех начисто убила. Ведьма, говорят. Может в самом деле вампир. Ходят на этот счет тревожные слухи.

— Нет, спасибо. Без конвоиров. Мне своих ребят хватает. Доставим в Редут как надо. И спешу я. Вернее, наш Лурецкий спешит, нервный очень с утра, — ответил подпоручик.

Я замер, дверь в фургон открылась.

— Лезайте, барышня! Лезайте! Не мне же вас подсаживать! — снова раздался баритон Шакирова совсем рядом.

И следом резкий и милый голос, который я особо любил:

— Руки!

Похоже Ольховская влетела в фургон без посторонней помощи. Меня сразу не увидела, потому как сначала зацепилась взглядом за решетку, закрывавшую маленькое окошко, затем за поломанную лавку. Руки ее сзади крепко держали стальные браслеты — и это правильно. Такой она мне тоже нравилась. Я кашлянул, хотя в горле не першило.

Блять! Я дорого бы отдал, чтобы посмотреть на это личико еще раз!

Бесспорно, у Ани глаза красивые. Но в этот миг они стали вдобавок очень большими. И все электричество, которое скрывалось в светло-голубых глубинах устремилось ко мне навстречу. Я думал, меня пришибет разрядом. Брови у Ольховской устремились вверх, ее грудь вздыбилась, а ротик открылся, чтобы прокричать что-то. Но я оказался быстрее, схватил ее, прижал к себе и запечатал вероятный вскрик невероятными поцелуем.

— Мы везем вас, на допрос, ваша милость, — произнес я, держа ее крепко и глядя в глаза, сияющие бесконечной радостью. — Полагаю, мы начнем его прямо здесь, и вы расскажите мне все–все еще по дороге. Итак, пани, мой первый вопрос: что вас связывает с Рублевым Александром Васильевичем⁈

Я прижал ее к стене, нажимая своей грудью на упругие холмики баронессы, которые едва не выбились из-под разорванного и грязного платья.

— С этим коварным лжецом? — Анна, часто дыша, отвернулась. Скрыла улыбку в упавших на лицо волосах. — Нас не связывает ничего! Вообще ничего! — выкрикнула она, потом добавила потише: — Ничего кроме постели! Вынуждена с ним делить — ему ночевать негде, — не без язвительности добавила она. — Больше я ничего не скажу! Можете меня пытать!

— А если я поставлю вопрос так? — моя рука задрала ее юбку и скользнула между бедер до самого верха.

— Хоть как! Я все вынесу! Буду молчать! — заупрямилась пани Ольховская и зубки ее слегка скрипнули.

Дверь закрыли на задвижку, вскоре фургон тронулся, под лай собак выезжая со двора Куличковых казематов.

— Мне повторить вопрос⁈ — строго спросил я, стягивая с нее трусики.

Аня дернула руками — их надежно удерживали наручники. Сейчас я не мог понять, насколько приятна эта игра баронессе. Кажется, она немного злилась, хотя ее глаза сверкали озорством. Не знаю как ей, но мне все больше нравился этот душевный БДСМ. Нравились те дикие и милые эмоции, что отражались на лице художницы. Особо нравилось то, как подрагивали ее ноги.

— Я еще раз, баронесса: что связывает вас с Рублевым помимо постели, — спросил я, водя пальчиком в ее мокренькой киске.

— Калибр… — неожиданно сдалась Аня.

— Калибр? — переспросил я, шевельнув пальцем там, где мои прикосновения доставляли ей побольше мучений.

— Да! — с придыханием признала она. — Калибр! Патроны с его револьвера подходят под мой «Макс»!

Она снова выдохнула со стоном:

— Мне нравится!.. Черт! Его калибр!..

В общем, я ее трахнул. Правда для этого пришлось освободить руки Ольховской от стальных браслетов, иначе мы бы упали на пол на первом же крутом повороте повозки.

Второй оргазм Аня пережила, когда мы уже подъехали к «АпПельсину». Я опасался, что дверь фургона откроется раньше, чем моя Кошка затрясется подо мной от радости нашего единения. Но обошлось: в тот момент, когда лязгнул внешний засов двери, баронесса отчасти успокоилась. Все еще страстно целуя мое лицо, сказала, не обращая внимания на грохот засова:

— Я тебя… — она замерла, своей грудью слушая частое биение моего сердца. Затем отвернулась и неуверенно произнесла: — Ненавижу. Но уж что есть, Аппельсин… Все так…

Дверь открылась. Аня, прячась за моей спиной, кое-как привела себя в порядок. И нам бы следовало покинуть это неприятное место, под конец моего путешествия оказавшегося вполне приятным.

— Благодарю, Азгам Азатович, — я отпустил подпоручику легкий поклон и подал Ольховской руку, принимая из полицейской повозки. — Должен заметить, сервис у вашей важной конторы на самом высоком уровне, — добавил я, сомневаясь, что подпоручик поймет слово «сервис».

— Стараемся, господин Рублев. Вы будьте осторожнее. Как я понимаю, не все ваши неприятности успели разрешится, — хитро усмехнувшись ответил Шакиров. Запер дверь фургона и, не прощаясь, зашагал прочь.

— Почему не ко мне домой? — спросила Анна, глядя вслед отъезжавшему фургону. — Я же в ужасном виде. Платье разорвано, грязное. Ноги в саже. Оттирала их соломой в камере. Но…

— Ань, к тебе так быстро нельзя. Там караулят цепные и они из другого редута. Их отзовут, но чуть позже, — пояснил я. — Платье можешь поменять на банный халат. Серьезно. У нас осталось несколько после распродажи — лежат где-то на складе.

Я окинул взглядом фасад «АпПельсина»: с южного крыла мастера Габреляна уже убрали леса, и можно было сложить впечатление об их работе. В общем-то, я доволен. Основной цвет, после того как высохла краска стал приятным, персиковыми. Аня была права, когда забраковала слишком яркую краску. И декоративные элементы, выделенные салатовым, вместе с белой лепниной смотрелись в сумме гармонично. А дымчато-голубой «Кристофер» Анастасии Тихоновны делал этот вид еще и богатым сиянием позолоченных решеток.

— Халат засунь себе в зад, — сложила рифму Ольховская и тронув меня за плечо, спросила: — Нравится? — она тоже смотрела на южное крыло нашего модного дома. Явно заметила домкан Самгиной, но быстро отвела взгляд.

— Да. Вполне достойно. Думаю, за те деньги, которыми я располагал, лучше не сделаешь, — согласился я. — Но мы растем, Ань. Скоро Козя и Карпуша основательно пополнят мой бюджет. Вернее, наш бюджет. Ты тоже в деле.

— Я же сказала: свою долю жертвую на твой «АпПельсин». Я неплохо зарабатываю в театре. Насчет денег с этих негодяев… Знаешь, даже Анджей так не делал. Это… — она замолчала, щурясь от солнца и улыбаясь человеку, которого как бы ненавидела.

— Что «это»? — я обнял ее, притянув к себе.

— Это слишком дерзко, — отозвалась Ольховская. — Кажется, на нас смотрит твоя Самгина. Вон за стеклом, — Аня указала взглядом на окна бывшего кабинета Картузова.

— Она не моя, а Дарвинского, — не согласился я, мысленно все дальше отпуская Настю. И добавил: — Ты моя.

— Скажи лучше, полиция вернет мне «Яну Лею»? Черт с ним с «Максом», хотя у него был очень хороший, точный бой. Черт с ним, — повторила она, — а вот такого клинка, как «Яна Лея», в этом мире больше нет, — лицо баронессы сразу погрустнело.