Попаданец. Город на холме. Книга 1 (СИ), стр. 89

А почему это была именно такая задача, я понял часом раньше, у Дуллы.

Она перенесла своих. Двор за обводом, где я неделю назад велел ей устроиться, оказался за закрытым проходом — то есть внутри, куда нас не пустили. Она вынесла девятнадцать человек оттуда до того, как проход заложили. Как — я не знаю; я спросил один раз, она посмотрела на меня и не ответила.

Они лежали теперь на нижней террасе, под стеной, в тени от натянутых шкур, рядами.

У неё оставалось два кувшина пресной, спрятанных ещё с ночи, и она растянула их на девятнадцать человек и на восемь часов.

Она мочила губы. Морской водой мочить нельзя, и она знала это лучше меня.

Один глоток за раз она давала только четверым.

Я стоял в проходе под шкурами и смотрел, как она выбирает, кому дать глоток.

Она это делала быстро: смотрела на человека две секунды и шла дальше.

Я двенадцать лет учился этому в теории, и у нас это называется красивым словом и расписано по цветам. А тут стояла женщина пятидесяти с чем-то лет, которая никогда в жизни не слышала ни одного медицинского слова, и делала то же самое, потому что тридцать лет.

Она меня заметила и позвала.

Подвела к дальнему краю ряда, где лежали трое, показала на них и сказала одну фразу. Я разобрал.

— Этим воду. Не жалей.

Я не понял и переспросил, и она объяснила, и я стоял и молчал.

Тем троим было уже всё равно.

Она положила их отдельно не потому, что берегла на них воду. Она положила их отдельно, чтобы им можно было дать пить сколько попросят, и чтобы это не отнимали у остальных, потому что от остальных зависит, а от этих уже нет.

Отдельный угол был не для того, чтобы туда не носили.

Он был для того, чтобы туда носили не считая.

Щель показала Пирри.

Я её нашёл на нижней террасе, у Дуллы, где она с вечера носила тряпки, и подвёл к нарисованной на земле площадке, и спросил.

Она ответила сразу, будто ждала вопроса.

Слева от расщелины, откуда идёт вода, и чуть выше есть вторая трещина.

Косая, узкая, начинается за валуном на склоне и выходит наверху, над самой чашей.

Взрослый пролезает боком и с трудом, в самом узком месте надо выдохнуть. Ребёнок пробегает.

Дети лазают туда сто лет, потому что оттуда можно уронить камешек в чашу, а потом получить по шее от того, кто внизу.

Пирри знала её лучше всех, потому что накануне просидела у чаши час, вжавшись в стенку, глядя, как убивают Марно.

Она сказала, что покажет.

Я сказал, что она доведёт до валуна и уйдёт вниз.

Она стала спорить.

Я сел перед ней на корточки и объяснил, и объяснял я долго, и это, наверное, был самый трудный разговор той ночи, потому что она была права, а я нет.

Она знала щель. Я нет. С ней мы прошли бы быстрее и тише.

Я всё равно отправил её вниз, и отправил не из благородства.

Я в ту ночь трижды пересчитывал, кем можно заплатить, и в этом счёте девятилетняя девочка стояла в графе, из которой я не платил ни разу и не собирался начинать.

Я знаю, что это не аргумент. Я знаю, что человек, который так считает, считает неправильно.

Я не смог иначе.

Задачу я делил около двух ночи, при всех, во дворе, у огня.

Ниссо сидел у стены и держал камешки.

Его туда принесли — он не мог дойти, — посадили спиной к стене и высыпали перед ним мешочек, и он разложил свои двадцать две кучки на утоптанной земле при свете костра.

Он их поправлял всю ночь.

Люди подходили к нему, а не ко мне.

Это вышло само и вышло правильно, и было в этом кое-что смешное.

К стене выстроилась очередь.

Взрослые мужики, копейщики, бабы с горшками — стояли в затылок к сидящему на земле подростку и по одному наклонялись, и он каждому что-то говорил, и они кивали и уходили. Один из них, отстояв, вернулся и переспросил, и Ниссо ответил ему второй раз, и мужик пошёл, а потом обернулся и сказал мне через плечо, что «этот помнит лучше тебя».

Я и не спорил.

Я говорил задачу вслух один раз. Потом её повторяли своими словами старшие групп. А потом каждый второй, отходя, заворачивал к стене и спрашивал у тринадцатилетнего мальчишки со сломанной ногой, куда ему. И он отвечал.

Он к тому часу держал в голове не двадцать две кучки, а четыре группы, три запасных пути и порядок, в котором надо действовать, если меня не станет.

Я его проверил дважды.

Он не сбился.

Четыре группы.

Первая. Кинт. Тридцать копейщиков.

Держать проход у берега. В условленный час — шум, крик, движение вверх, чтобы семьдесят внизу поверили, что мы уходим наверх и что можно идти следом.

Запасной путь: если продавят — уводить всех не в посёлок, а на террасы, к детям.

Вторая. Девятнадцать пращников и с ними десяток тех, кто может кричать.

Демонстрация на главной тропе. Шум, камни, попытки лезть, отход, снова.

Камней у них не было — они собирали их всю ночь, всем посёлком, по берегу и по руслу, и к двум часам натаскали три кучи.

Задача: чтобы половина двенадцати ушла к тропе и смотрела вниз.

Запасной путь: отход по улицам ярусами, каждый ярус — новый проход, как днём.

Третья. Тисса и двенадцать женщин.

Труба. Ждать. Носить воду.

Запасной путь: обратно по трубе. Вниз всегда легче.

Четвёртая. Я, Акар и четверо.

Щель. Довести Акара до развилки.

Запасной путь: та же щель вниз, и, если её закроют, — по осыпи на восток, где круто, но пройти можно.

Четвёртым в мою группу пошёл Тавво.

Он подошёл сам, когда я уже отбирал людей, встал напротив и ничего не сказал.

Просто встал.

Я его не хотел брать. Ему было семнадцать, он полтора месяца пролежал у стены лицом к стене, и я до сих пор не знал, спит он по ночам или нет.

Он стянул рубаху.

Он не показывал мне грудь.

Он стоял и держал рубаху в опущенной руке, и на грудине у него были три косые линии — уже не свежие, тёмные, начавшие бледнеть по краям. Три линии.

Втрое от того, что должны.

Я взял его, и взял по расчёту.

Он был единственный на этом острове, кто провёл четыре ночи среди тех людей и видел, как они устроены изнутри. Он единственный знал, как они стоят, как меняются и на что смотрят.

Я его в июле не расспросил, потому что он молчал, а я был занят.

В ту ночь по дороге к валуну он мне рассказал по дороге больше, чем пленный за неделю.

Я расписал каждой группе четыре вещи.

Что делает. Что делает сосед.

Что делает, если сигнала не будет.

И что делает, если я убит.

На последнем пункте больше никто не молчал и не отводил глаза. Отвечали все — я их месяц дрессировал, и в ту ночь это заняло считанные минуты вместо часа.

«У любого хода есть второй конец.

Если вы не нашли второй выход — это не значит, что его нет. Это значит, что вы его не нашли.

Не пишите других нет. Пишите: других не обнаружено.

Разница в этих двух формулировках — примерно один ваш товарищ».

Гуляев. Четвёртый курс, скучным ровным голосом, и я записал это в тетрадь и был отличником.

Я вспомнил это в июле, стоя на гальке в Ниппе, в бухте, которой на моей карте не было, потому что я посмотрел на западный берег с двух километров и написал «непроходимо».

И вспомнил тогда так, как вспоминают приговор.

А в ту ночь я его вспомнил иначе.

Я стоял во дворе у огня и расписывал четырём группам не задачи, а выходы.

Каждой — по два. Основной и второй.

Впервые в жизни я потратил на второй конец хода столько же времени, сколько на первый.

Это заняло полтора часа из девяти. Полтора часа, которых мне было очень жалко.

Тут надо сказать одну вещь, которая кажется мелкой, а на самом деле не мелкая.

В любом здании, где работает сто человек, все сто знают, где вход. Где второй выход, знают двое: тот, кто вешал табличку, и тот, кто её потом отдирал, потому что она мешала. И каждый год на учебной тревоге выясняется, что дверь заставлена шкафом.

Так везде и всегда, и не по глупости.