Попаданец. Город на холме. Книга 1 (СИ), стр. 1

Ласковый Звездочет

Попаданец. Город на холме. Книга 1

Глава 1. Соль на губах

Первым вернулся вкус.

Соль, железо и гниль — водоросли. Язык распух, не помещался во рту, присох к нёбу, и когда я попробовал его отлепить, из глотки пошёл сухой скрежещущий звук.

Я испугался этого звука.

Потому что не сразу понял, что это я.

Я лежал лицом вниз.

Щека на мокрой гальке, левая рука подвёрнута под грудь, ноги в воде по колено. Вода накатывала и уходила, накатывала и уходила, и каждый раз чуть сдвигала меня. На палец. К себе.

Море ещё не решило, оставить меня или забрать обратно, и, кажется, пока склонялось ко второму.

Это была первая мысль, которую я сумел додумать до конца.

Вторая была хуже.

Я не знал, дышу я сам — или мне это только кажется.

Считай.

Так учат. Не «вставай», не «оглядись», не «зови» — считай.

Потому что мозг, посидевший без кислорода, возвращается не весь и не сразу, и первое, что у него отваливается, — это способность понять, что он врёт. Человек чувствует себя нормально. Человек уверен, что соображает. Человек при этом может не помнить, как его зовут, и не замечать этого. Может увидеть то, чего нет. И, и натворить глупостей.

Три года в нас это вбивали, пока не стало рефлексом вроде отдёргивания руки от горячего.

Сначала считаем и самообследуемся. Потом называем себя. Стараемся не смотреть.

Раз — пальцы правой. Все шесть. Шевелятся. Стоп! Шесть? Нет, пять, все хорошо.

Два — левой. Есть. Мизинец не слушается. Но все пальцы на месте — хорошо.

Три — кисти.

Четыре — локти.

Пять — шея. Поворачивается, и по спине от этого проходит длинная горячая проволока. Понял.

Шесть — колени. Болят.

Семь — ступни. Обе. Холодные, в воде.

Я досчитал до семи… не помню, что было на четыре. Ладно.

Начал заново.

Со второго раза сошлось.

Вот это — что со второго, а не с первого, — я себе и отметил. Не «всё в порядке». А «мозг врёт, верить ему пока нельзя».

Всё на месте. Мизинец всё ещё не шевелился, разберёмся потом.

И тут я заметил ещё одно, и оно мне очень не понравилось.

Сквозь закрытые веки било красным.

Я зажмурился сильнее. Красное не ушло. Оно шло ровно, плотно, сверху — так бьёт только солнце, и только когда оно высоко.

А спину, от лопаток до икр, жгло.

В воду я вошёл в двадцать три сорок.

Я лежал ещё секунд десять с закрытыми глазами и не открывал их совершенно сознательно.

Потому что глаза — это последнее.

Мозг врёт первым, тело вторым, а глаза покажут ровно то, во что ты уже готов поверить. Начнёшь со «смотреть» — поверишь всему, что увидишь, и потом полдня будешь строить план на том, чего нет. Спасибо, товарищ инструктор, спасибо, что вбил это в голову.

Сначала называемся.

Кто ты.

Вслух или про себя — но обязательно словами, полностью, по форме:

Корсаков Глеб Андреевич.

Тысяча девятьсот восемьдесят девятого года рождения. Псков.

Военно-морской институт, Санкт-Петербург, выпуск две тысячи двенадцатого.

Четыреста сорок восьмой отдельный морской разведывательный пункт специального назначения. Северный флот, Полярный. Двенадцать лет. Командир разведывательной группы, потом заместитель командира отряда. Позывной «Корсак».

Капитан третьего ранга. В запасе с весны двадцать четвёртого.

Гражданская специальность — водолаз, подводно-технические работы.

Задача: ночное обследование странной гидроакустической аномалии, глубина сорок два метра, восточные Киклады, Эгейское море, Греция. Начало погружения — двадцать три сорок.

Напарник — Марк Дулис.

Я прогнал это всё от начала до конца и не сбился ни разу.

Всё сошлось. Всё, кроме одного: где я сейчас — я не знал. Ну и ещё того, что было после двадцати трёх сорока. Этого я тоже не знал.

И только теперь до меня дошло, чьим голосом я всё это себе говорю.

Гуляев. Капитан второго ранга, инструктор, третий курс. Барокамера, ледяная вода в бассейне, вечное его занудное:

«После кислородного голодания мозг врёт первым, а тело — вторым. Поэтому сначала считаем и называемся, потом смотрим. Начнёшь со смотреть — поверишь всему, что увидишь».

Мы звали его за глаза Занудой и передразнивали в курилке.

Спасибо, товарищ капитан второго ранга. Двадцать лет прошло, а я лежу мордой в камень, считаю пальцы и представляюсь пустому месту, и это единственное, что меня сейчас держит.

Теперь можно было смотреть.

Я открыл глаза, и меня чуть не вырвало.

Света было слишком много, и падал он почти отвесно, сверху, как в операционной. Я зажмурился так, что под веками поплыли красные пятна, и открыл снова, медленно, через щёлочку. Ничего не изменилось.

Я поискал глазами свою тень. Она лежала подо мной — короткая, сплюснутая, шириной в плечи. Тень человека, над которым солнце стоит почти в зените.

Полдень. Последнее, что я помнил, была ночь. Между этими двумя фактами лежало часов двенадцать, которых у меня не было.

Я перевернулся на спину, и вот тут заорал уже по-настоящему.

Спина.

Спину как будто разом прижали к раскалённому листу. Я лежал лицом вниз незнамо сколько часов под июльским солнцем, и от лопаток до поясницы всё было сожжено — багровое, натянутое, в мелких пузырях по плечам. При каждом движении кожа тянула, как тесная одежда на размер меньше.

Одежда.

Я поднял голову и посмотрел на себя.

На мне не было ничего. Ни костюма, ни его лоскутов, ни белья, ни обуви. Море раздело меня догола и вылизало.

Осталось одно, и я не сразу понял, почему именно оно.

На левой ноге, чуть ниже колена, сидели ножны. Резиновый строп в две петли, потёртая застёжка — и вокруг него, выше и ниже, кожа была содрана до мяса. Ремень я затягивал под коленом поверх костюма, туго, как учили, чтобы ножны не гуляли при работе ластами. Когда с меня сдирало костюм, строп остался там, где был, — и снимал он уже не резину, а меня.

Под ним лежала белая вздутая борозда шириной в палец.

Я потрогал её и понял, что не чувствую пальцами ничего.

Я нащупал рукоять и вытащил нож.

Титан, четырнадцать сантиметров, полусеррейтор, чёрное покрытие местами сошло до серого. Куплен восемь лет назад в Мурманске, за деньги, которые тогда казались дурными. Целый.

Больше не было ничего. Ни маски, ни ласт, ни грузового пояса, ни баллона, ни обвязки, ни шланга, ни компаса, ни часов, ни фонаря, ни свистка, ни того идиотского жёлтого поплавка, который Марк каждый раз заставлял цеплять.

Голый мужик с ножом.

Я сел, обхватил колени и минуты полторы просто дышал.

Тут вот какая штука. У боевого пловца снаряжения на нём — как на альпинисте, только всё дороже и всё убивает, если отказало. Ты живёшь в списке: проверяешься по списку, входишь в воду по списку, выходишь по списку. Двадцать лет.

А теперь список кончился на первой строке.

И вторая мысль, следом, тихая: список кончился, а я — нет.

Я потрогал костяшкой лоб — он был горячий, как чайник, — и встал.

С третьей попытки. На третьей меня всё-таки вывернуло желчью, но я остался стоять, и это я записал себе в успех.

Галечная полоса метров сто, зажатая между водой и сухим склоном. Слева берег уходил в отмель и там желтел песком, справа начинались обрывы — невысокие, метров двадцать, но отвесные. За спиной склон полз вверх, в низкий колючий кустарник, серый от пыли.

Море было тихое, синее и очень спокойное. Такое спокойное, будто оно тут вообще ни при чём.

Я стоял и слушал.

Цикады. Прибой. Больше ничего.

Ни катера. Ни компрессора. Ни трактора где-нибудь наверху, ни мотороллера на серпантине, ни музыки из таверны, ни собаки, ни самолёта. В Средиземноморье в июле всегда что-то работает: всегда где-то тарахтит, всегда кто-то что-то везёт, всегда над горизонтом ползёт паром.