Попаданец. Город на холме. Книга 1 (СИ), стр. 72

Между гребцами по всей длине лежали и сидели люди — те, кто не грёб.

Я считал их и сбивался, потому что в серости они сливались.

По верхней оценке — на каждой варде двадцать четыре гребца и человек десять сверху.

Тридцать четыре. На двух — под семьдесят.

Плюс три чёлна.

Я стоял на обрыве и очень спокойно думал, что вообще-то это конец.

Конец не в смысле «нам не выиграть» — мы и не собирались выигрывать.

В смысле, что мой расчёт был на пятьдесят.

Их было около восьмидесяти.

Огни зажгли в тот момент, когда головной чёлн поравнялся с южной оконечностью.

Их было двое — двое мужиков с южных террас, которые сидели там всю ночь у двух заготовленных куч, и у них была одна задача и один признак, по которому её начинать.

Они его дождались.

Про эти огни надо объяснить, потому что это была не та ловушка, о которой обычно думают.

Я не пытался изобразить посёлок. Посёлок вон он, на склоне, его видно, и в нём топятся очаги. Я изображал бегство.

Два костра на Долгой отмели, в шести километрах южнее бухты. Не большие — такие, какие разводят наспех. И между ними — движение: те же двое ходили туда-сюда с горящими головнями, изображая, что там суетятся люди.

Что должен подумать человек, идущий за грузом?

Он должен подумать, что груз уносят.

Три чёлна отвернули через минуту.

Все три.

Я стоял на обрыве и смотрел, как они разворачиваются и уходят на юг, и у меня внутри что-то очень медленно разжалось.

Двенадцать человек.

Их было не тридцать, как я надеялся: предводитель не дурак и варды не отпустил. Но двенадцать, и, что важнее, все три лёгкие лодки.

Те самые, которые могли бы догнать наши чёлны. Которые могли бы обойти бухту. Которые могли бы отрезать.

Они ушли на юг.

Долгая отмель — это длинная полоса мелководья с песчаным дном и рифовой грядой мористее. Пристать там можно.

Только чёлн придётся бросить на воде за грядой и идти двести метров по пояс, а потом ещё столько же по песку, и всё это в темноте, к двум кострам, у которых никого нет, потому что двое мужиков ушли, как только чёлны отвернули.

До костров они шли часа полтора, а к своим вернулись только к полудню.

Двенадцать человек и три лодки — на полдня.

Это был лучший размен той ночи, и стоил он двух охапок хвороста.

Обе варды вошли в бухту.

Я смотрел сверху и, честно говоря, любовался, потому что это было красиво.

Они прошли устье, не сбавляя, — я потом померил по канатам, они прошли прямо над ними и ничего не задели, потому что были пустые и сидели высоко.

Первая довернула к галечнику и пошла на берег носом.

Вторая осталась на воде, метрах в шестидесяти, развернувшись бортом.

Прикрывающая.

Грамотно. Так делают везде и всегда: одна высаживается, вторая держит воду.

На галечнике стояли двое стариков.

Вирро и старик из дома Тавы.

Каждый — с мешком у ног. Не с полным: полные мы вынести не могли, там половина ячменя. Но сверху лежал ячмень, и это было видно.

Они стояли неподвижно, как стояли двадцать лет.

Мне надо было двадцать минут.

Двадцать минут, за которые они успокоятся, сойдут на берег, разойдутся по галечнику и займут руки.

Потом мы бы дали им подняться в посёлок и найти пустые дома. Потом они бы вернулись к лодкам с тем, что нашли, — а нашли бы они немного, — и вот тогда началась бы наша работа: с канатами, с плавучей линией и с пращниками сверху. Двадцать минут.

Их хватило на семь.

Что произошло, я видел с обрыва целиком и потом трижды разбирал по секундам.

Варда ткнулась носом в гальку.

С неё пошли — не бегом, спокойно, по одному, как сходят с трапа. Человек пятнадцать за первую минуту.

К старикам подошёл один. Крупный силуэт, в чём-то тяжёлом на плечах, — с двухсот метров в серой мути больше ничего не разобрать.

Он что-то спросил. Вирро ответил.

И вот тут я увидел, как у того дёрнулась голова.

Я потом спрашивал у Кинта и у самого Вирро, и до сих пор не уверен, что понял правильно.

Вирро сказал не то.

Соврать он не соврал, наоборот.

Тот спросил:

— Где остальные?

И Вирро, шестидесяти с чем-то лет, который двадцать лет выносил мешки на этот галечник, ответил ему четырьмя словами:

— Нет остальных. И не будет.

Он не соврал. Он сказал правду, и сказал он её слишком прямо, и я до сих пор не знаю, была это гордость, усталость или он просто не считал нужным врать людям, которые двадцать лет забирали у него соседей.

Тот кивнул.

И сделал знак рукой.

Двое подошли и взяли Вирро под руки, спокойно, буднично, без злобы — так берут вещь, за которой пришли. Второй старик отшатнулся. И побежал.

Ему было под семьдесят.

Он побежал по гальке вверх, к посёлку, и бежал он, наверное, шагов десять.

Крупный даже не сдвинулся. Он повернул голову, и кто-то с варды бросил.

Что-то короткое и лёгкое — не копьё; чем это было, я разглядел только через два часа, когда рассвело и я подошёл.

Попал под лопатку.

Старик упал на гальку в тридцати метрах от воды, и его ещё было видно с террас — светало быстро.

Девятнадцать пращников стояли на террасах над бухтой.

Из них десять были подростками от двенадцати до шестнадцати.

Они стояли там четыре недели. Они натаскали двадцать две кучи камней. Они выучили сигналы, повторили своими словами по три раза каждый и знали, что делают, если удержать нельзя.

И они видели, как на гальке, в двухстах метрах внизу, убивают старика, которого каждый из них знал по имени.

Они дали залп. Без команды.

Ни моей, ни чьей-либо ещё: старшим у них был мужик из дома Куннар, и он потом мне честно сказал, что не успел даже открыть рот.

Девятнадцать камней.

Я стоял на обрыве и, к своему стыду, первое, что почувствовал, было не за старика.

Первое, что я почувствовал, — это как у меня обрывается всё внутри, потому что рано. Слишком рано.

Их было на берегу пятнадцать. На варде — ещё двадцать. Вторая варда стояла нетронутая, на воде, с полным экипажем.

Мне нужно было, чтобы они разошлись. Чтобы полезли наверх. Чтобы половина оказалась в узких улицах с занятыми руками.

А они все стояли на галечнике кучей у носа лодки.

И вот тут вышло то, чего не бывает.

Они стояли кучей.

Пятнадцать человек в двадцати шагах друг от друга, на открытой гальке, без укрытия, и над ними — терраса с девятнадцатью людьми.

Праща бьёт на сто шагов и кладёт человека, если попадает в голову.

С террас до галечника было около ста двадцати, но сверху вниз, а сверху вниз праща бьёт дальше.

Первый залп положил четверых.

Второй пошёл через шесть секунд, потому что камни у них лежали под ногами в кучах и не надо было искать.

Третий — ещё через шесть.

Я потом много раз думал про этот момент и пришёл вот к чему.

Я всё сделал неправильно и всё вышло правильно, и между этими двумя утверждениями нет противоречия.

Неправильно — потому что они начали без команды, на семь минут раньше, чем нужно, и сорвали весь замысел с пропуском их наверх.

Правильно — потому что если бы я скомандовал сам, я скомандовал бы позже, а к тому времени они бы разошлись по берегу и залп ушёл бы в пустоту.

Девятнадцать подростков, которые не выдержали, попали в единственные семь секунд, когда враг стоял кучей.

Я это не планировал.

Никто этого не планировал.

Дальше они сделали ровно то, что делают все люди под навесным огнём, которого не ждали.

Они пошли обратно в лодку.

В стороны они не побежали: под камнями, летящими сверху, инстинкт гонит к тому, что похоже на укрытие, а на голом галечнике единственное, что похоже на укрытие, — это высокий борт варды. Они полезли обратно.

Варда стояла носом на гальке, кормой на воде.

Пятнадцать человек полезли на неё через борт с одной стороны — с той, которая была ближе.

Она села на корму и легла на борт.