Попаданец. Город на холме. Книга 1 (СИ), стр. 73
Не перевернулась — легла и черпнула, и в неё пошла вода, и двадцать гребцов, которые сидели на банках, оказались по колено в воде и с креном.
И в этот момент вторая варда пошла к ним.
Вот это было единственное, что я в ту ночь угадал точно.
Прикрывающая лодка не может стоять и смотреть, как первую бьют камнями.
Она пойдёт.
И пойдёт она не в обход, потому что в обход — это по краю бухты, а по краю бухты камни; она пойдёт по глубокой полосе.
По той самой, посередине.
Она вошла в плавучую линию на полном ходу.
Плети из тростника и старых сетей висели в полуметре под водой на протяжении сорока шагов.
Первое весло намотало на второй секунде.
Дальше пошло само: гребец, у которого весло встало, сбивает соседа; сосед задирает лопасть; следующая лопасть входит в воду не туда.
За пять секунд у неё встал весь левый борт.
Правый продолжал грести.
Она развернулась.
Двадцатиметровая лодка, идущая на четырёх узлах, развернулась поперёк собственного хода за семь секунд, и её понесло боком.
И вот тут её взяли канаты.
Она села на них днищем — не на один, на два сразу, — и остановилась. Не мягко: я слышал звук с обрыва, и это был скрежет и треск, и что-то у неё внизу лопнуло.
Она встала поперёк глубокой полосы. Наглухо.
Я стоял на обрыве, смотрел на это сверху и, честно говоря, довольно долго не мог сообразить, что делать дальше, потому что такого в моём плане не было.
В моём плане они цеплялись за канаты на выходе, гружёные, по одной, и это давало нам полчаса и десяток раненых.
А тут вторая варда встала боком в устье, порожняя — без груза, но с полным экипажем, — с половиной сломанных вёсел, и перекрыла выход собой.
Тридцать четыре человека на ней.
И тридцать — на первой, легшей на борт у берега.
Шестьдесят четыре человека в бухте, из которой нельзя выйти.
Я тогда впервые за ту ночь испугался по-настоящему.
Потому что запертый противник — это не побеждённый противник.
Это противник, у которого больше нет варианта уйти.
Я побежал вниз.
С обрыва в посёлок ведёт козья стёжка вдоль стенки первой террасы — сто пятьдесят метров вниз, и последние сорок по осыпи, где надо ехать на пятках. Я поехал.
С этой минуты я перестал видеть бухту.
Это, если хотите знать, самое неприятное в любой драке: пока ты сверху, ты видишь всё и не можешь ничего; как только ты можешь что-то, ты перестаёшь видеть. Я потерял из виду обе варды, галечник, Вирро и террасы, и следующие сорок минут знал ровно то, что происходило в трёх шагах от меня.
На полдороге мне навстречу вылетел один из моих гонцов — тот десятилетний — и заорал, что «идут на проход». Я велел ему повторить и бежать наверх, к Ниссо, и сказать, что я у прохода.
Внизу, у крайнего дома, стоял Кинт с двадцатью копейщиками. Он не побежал вперёд, хотя мог: он ждал, где было сказано.
Я встал в проход третьим и оттуда его уже не покидал.
Бой у прохода шёл минут сорок, и я расскажу, как он был устроен, потому что устроен он был просто и потому что это единственное, что я на том острове действительно придумал.
Галечник переходит в посёлок одним местом.
Там, где пляж упирается в склон, между крайним домом нижнего ряда и скальным выступом, есть подъём — метров двадцать вверх, и в самом узком месте он шириной в три шага.
Три шага — это два человека плечом к плечу и всё.
Значит, сколько бы их ни было, драться со мной одновременно могут двое.
Это и есть весь фокус, и он старше меня на пять тысяч лет: в узком месте численность не работает.
Только у этого фокуса есть цена, и её обычно не считают.
Человек, дерущийся всерьёз — по-настоящему, копьём, в упор, — выдыхается за полторы минуты.
Не устаёт. Выдыхается. У него начинают трястись руки, он перестаёт видеть боковым зрением, и на третьей минуте он делает то, за что его убивают.
То есть узкий проход держат не тем, что там стоят самые сильные.
Его держат тем, что там всё время стоят свежие.
Мы это отработали за неделю, и отрабатывали мы это дольше всего остального, и людям это нравилось меньше всего, потому что выглядело глупо.
Тридцать копейщиков.
Трое стоят в проходе — двое впереди, один сзади с длинным копьём поверх плеч.
За ними — следующая тройка вплотную.
За ними — третья.
По счёту — я считал вслух, и это была моя единственная работа, потому что больше я в тот час ничего полезного не делал, — передняя тройка отступает в сторону, не назад, а вбок, прижимаясь к стенкам, и следующая проходит между ними вперёд.
Смена занимает две секунды.
Мы её отрабатывали в спокойной обстановке сто раз, и первые тридцать раз это была свалка, а на восьмидесятом стало получаться.
Я считал вслух.
Считал я по-русски, потому что на счёте до девяноста мой островной кончался, и весь тот час над проходом стоял человек, орущий чужие числа, и никто не понимал ни одного, и всем было всё равно, потому что понимать надо было два слова, и эти два я говорил на их языке.
— Раз. Вбок.
И через полторы минуты снова:
— Раз. Вбок.
Про то, как это было, я скажу коротко, потому что подробно не смогу.
Пахло горячим камнем и рыбой. Рыбой — потому что у крайнего дома нижнего ряда на жердях висела сеть, и её за ночь никто не убрал, и всю драку я стоял в трёх шагах от чужой сети, и запах был такой, будто мы деремся на рынке.
Под ногами была галька, и она ехала. Это выяснилось на первой же смене: человек, отходящий вбок, едет пяткой, и я потом полдня не мог понять, почему на отработке всё было чисто, а тут поехало, — а потому, что отрабатывали мы на утоптанной земле во дворе.
А лицо человека напротив на второй минуте становится очень обыкновенным. Не страшным, не злым. Красным, мокрым, с открытым ртом, как у мужика, который таскает мешки в гору. Он смотрит не на тебя, а на твоё копьё, и вот это и есть единственное, что тебе про него нужно знать.
Это, между прочим, было единственное, о чём мы с Кинтом спорили в ту неделю: он говорил — пусть меняются, когда устанут.
Я сказал: тот, кто устал, уже не сможет отступить в сторону.
Он согласился на четвёртой смене, когда увидел, как это выглядит.
А на шестой смена не получилась.
Передняя тройка пошла вбок, задняя пошла вперёд, и один из передних — тот самый, что ехал пяткой, — не ушёл, а остался, и на его месте оказалось двое, а слева открылось.
Секунды три. В проходе шириной в три шага три секунды — это очень много.
Туда влезли двое, и один достал мужика из второй тройки в бедро, и его выволакивали назад по гальке за подмышки, и он орал.
Дыру закрыли собой те, кто стоял ближе, — без всякого счёта, просто телами, — и я тогда впервые за весь бой заорал не число, а что-то совершенно бессмысленное.
Мы восстановили счёт через две смены. Стоило это одного человека на носилки и, я думаю, лет пяти моей жизни.
А они не менялись.
Вот в чём было дело, и я на это надеялся, но не был уверен.
Они пришли не воевать. Двадцать лет тут никто не сопротивлялся, и последний раз строй против строя они, наверное, видели где-то в другом месте и очень давно.
Впереди у них стояли лучшие. Естественно — лучшие лезут первыми.
И эти лучшие простояли в проходе первую попытку целиком, минут пять.
К концу пятой минуты они выдохлись.
А я к этому моменту сменил своих трижды.
Они откатились первый раз на седьмой минуте.
И отогнали их не мы.
Потому что впереди у них стояли уже не лучшие, а те, кто оказался под рукой, а против них выходила третья по счёту свежая тройка, и это стало заметно.
Второй раз они полезли немного погодя и полезли умнее: попробовали одновременно с двух сторон, послав человек восемь по камням левее, вдоль скального выступа.
Там нет прохода. Там надо лезть, и лезть с занятыми руками.
Их встретили сверху камнями — не пращники, у тех уже кончались боеприпасы, а бабы с террасы.