Попаданец. Город на холме. Книга 1 (СИ), стр. 70
А на двухстах пятидесяти словах чужого языка объяснений не помещается.
Помещается только то, что было.
Она спросила:
— Он умер?
— Да.
— Ты знал, что он умрёт?
— Нет.
Она помолчала.
И задала последний вопрос, и это был самый тяжёлый вопрос, который мне задавали в жизни:
— Ты имел право сказать ему «стой»?
Я не ответил.
Я сидел и молчал долго, и она не торопила. Потом сказал:
— Не знаю.
И она — я это запомнил на всю жизнь — сказала:
— Хорошо.
Про тот вечер в Баренцевом я не рассказывал никогда и никому.
Мы стояли на катере обеспечения с восемнадцати часов. Полярная ночь, ноябрь, ветер восемь-девять, на палубах наледь. Работа была на полночь.
Пять часов ожидания — самая скверная часть любой работы: всё проверено, всё готово, и надо сидеть.
Ерёмин своё снаряжение проверил за двадцать минут, а потом стал проверять моё. Он всегда так делал — не потому, что не доверял, а потому, что не мог сидеть. Я ему сто раз говорил не лезть. Он кивал и лез.
В тот вечер он третий раз перебрал мой аппарат и сказал, что у меня травящий клапан «шепелявит».
Я послушал. Клапан не шепелявил. Он его всё равно перебрал.
У него был термос. Здоровый, старый, зелёный, с треснувшей пробкой, который он таскал во все выходы и над которым все ржали.
Кофе он предложил мне трижды: в семь, в девять и в половине двенадцатого, за полчаса до входа в воду. Я трижды отказался — перед погружением не пью, и он это знал не хуже меня.
Я сказал: Серёж, ну ты что.
Он посмотрел на термос, потом на меня и сказал:
— Да я не тебе. Я себе четвёртую наливаю, а одному пить неудобно.
Мы просидели эти пять часов, разговаривая ни о чём.
Про то, что на базе опять не выдали нормальные перчатки. Про то, что у Тищенко родился племянник и Тищенко всех задолбал фотографиями. Про машину, которую Ерёмин хотел взять весной и не мог решить какую. И про дочь.
Ей было два года, и она в тот месяц выучила слово. Одно.
«Нет».
Она говорила «нет» на всё. На кашу — нет. На спать — нет. На «пойдём гулять?» — нет, и тут же начинала одеваться.
Он говорил: я думал, первое слово будет «папа». Он говорил: Ленка ржёт, говорит, вся в тебя. Он говорил: я ей звоню по видео, а она смотрит на меня и говорит «нет».
И хохотал, и я хохотал, потому что рассказывал он смешно.
Он ничего не сказал мне в тот вечер. Ни одного слова, которое можно было бы потом вспоминать и придавать значение. Не просил ничего передать. Не жаловался, не философствовал, не давал советов.
Он пять часов болтал про перчатки, про машину и про то, что двухлетний ребёнок говорит «нет».
И вот это и есть самое страшное во всей истории.
Не то, что я отдал приказ. А то, что последний нормальный разговор в жизни человека был про кофе, которого он налил себе четвёртую кружку, потому что одному пить неудобно.
Я потом пять лет пытался вспомнить из того вечера хоть что-то важное.
Там нечего вспоминать. Все последние разговоры такие.
Перед входом в воду мы проверяли связь.
Это делается всегда, по форме, и в тот раз это было последнее, что мы друг другу сказали.
— Ёрш, слышишь?
— Слышу.
Я сидел на каменной стенке чужого острова и держал в голове все пять часов целиком — термос, клапан, «нет» и перчатки, — а рядом сидела женщина, которой я всё это только что уложил в восемь фраз.
Тисса взяла меня за руку.
Это вышло не сразу и не вдруг: просто в какой-то момент её ладонь оказалась на моей, и я не убрал.
Мы просидели так, наверное, час. Ничего не случилось.
Я не буду тут ничего придумывать: ничего не случилось, и не потому, что мы были благородные, а потому, что оба знали, что через несколько часов начнётся, и потому, что человек, который в такую ночь начинает что-то новое, — это человек, который на самом деле прощается.
А прощаться мы оба не хотели.
Она сказала одну фразу перед тем, как мы пошли вниз. Она сказала:
— Не отдавай Ниссо.
И потом добавила ещё три слова, и я их разобрал, и они были не про Ниссо.
— И себя тоже.
К пленному я поднялся под утро, часа в четыре.
Он сидел в яме под подпорной стенкой на южных террасах — в старой каменной цистерне без воды, глубиной метра в два с половиной, с одним входом сверху. Двое стариков наверху, вода и еда.
Я велел спустить лестницу и слез.
Он не спал.
Сидел у стенки, в темноте, и, когда я спрыгнул, поднял голову.
Я сел напротив.
Я к нему не за сведениями пришёл.
Сведений у него больше не было — за неделю я вынул всё, что он знал, и он это отдал охотно, потому что отдавал не мне, а счёту.
Я пришёл потому, что через два часа начнётся, и потому что человек в яме — это человек, о котором я забыл бы, а забывать таких нельзя.
Мне надо было решить, что с ним делать.
Вариантов было три, и все плохие.
Убить. Разумно. Один человек, одна минута, и он не докричится и не расскажет. Акар предлагал это неделю назад, и доводы у него были верные.
Оставить как есть. Двое стариков наверху — это двое, которых нет на постах. И если завтра всё пойдёт скверно, про яму на террасах вспомнят в последнюю очередь, и он там просто умрёт от жажды, медленно, что хуже всего остального.
Отпустить.
Я сидел напротив него в темноте и разбирал третий вариант, и он был идиотским, и я его всё равно разбирал.
Отпустить — значит отдать им человека, который знает про канаты, про плавучую линию, про пращников на террасах и про то, что варда в Ниппе.
Это не «риск». Это гарантированный проигрыш.
Я это понимал и всё равно сидел и думал.
Он заговорил первым.
Сказал что-то короткое. Я разобрал одно слово: «утро». Я кивнул.
Он спросил ещё — я не понял, попросил повторить, он повторил медленнее, и я собрал.
Он спросил: сколько лодок.
Я засмеялся.
Первый раз, наверное, за трое суток.
Человек сидит в яме на глубине два с половиной метра, в чужой земле, за сутки до того, как его, скорее всего, зарежут, — и спрашивает, сколько пришло лодок. Ему было интересно.
Он всё ещё работал.
Я показал четыре пальца.
Их было пять, и он это, скорее всего, знал не хуже меня, — а я хотел посмотреть, знает ли.
Он посмотрел на мою руку. И поправил.
Не задумываясь, без всякого торжества, тем движением, каким поправляют человека, обсчитавшегося на рынке: разогнул мне пятый палец и отпустил руку.
Значит, он знал, сколько их придёт. Знал ещё неделю назад, сидя связанным в загоне, и ни разу мне этого не сказал, потому что я ни разу его об этом не спросил — я спрашивал «сколько лодок у вас», а надо было спрашивать «сколько придёт сюда».
Всё это долго время я учился задавать вопросы и в последнюю ночь опять задал не тот.
Потом он развёл руками, насколько позволяла верёвка, и сказал ещё фразу.
Кинта со мной не было. Я разобрал два слова из шести: «много» и «ваш».
Я так и не узнал, что он сказал.
Я потом трижды спрашивал у Кинта, как это могло звучать целиком, и Кинт трижды давал разные варианты, и все были правдоподобные.
«Много для вашего острова».
«Много ваших».
«Много — это ваше слово».
Я склоняюсь к первому. Но я не знаю.
Из всего, что я не понял на том острове, эта фраза — единственная, которая до сих пор иногда всплывает.
Я не стал его убивать.
Я велел старикам оставить ему воды на четыре дня, вытащить лестницу и уходить на посты. Оба.
Я объяснил им, где яма, и заставил повторить своими словами — привычка, — и сказал: если через четыре дня я не приду, придёт кто-нибудь другой.
Один из них спросил: а кто? Я сказал: кто-нибудь.
Он и пришёл. Через шесть дней.
Перед рассветом я обошёл посты в последний раз.
Двадцать два поста. Я знал их наизусть и всё равно обошёл, потому что руки надо было чем-то занять.
Спрашивал у каждого одно и то же: