Попаданец. Город на холме. Книга 1 (СИ), стр. 69

Это была правда, и она была не случайная.

Я неделю рассказывал ему всё. Не куски — всё целиком, включая то, чего не знал Акар, и включая то, чего не знала Тисса.

Я делал это сознательно.

Не потому, что он мне нравился — хотя он мне нравился.

Потому что человек, который держит план в одной голове, — это план, который живёт ровно столько, сколько живёт эта голова.

Нам это вбивали на четвёртом курсе, а понял я по-настоящему только тогда, когда лежал на соломе и разбирал по частям приказ, который отдал Ерёмину.

Кинт молчал долго. Потом спросил:

— А если и меня?

И вот тут я его, признаться, зауважал по-настоящему, потому что двадцатидвухлетний парень, который спрашивает «а если и меня», — это уже не парень. Я сказал:

— Вирро. Потом Тисса.

Он поднял на меня глаза.

— Тисса?

Я кивнул.

Я объяснил как мог, и объяснение было простое.

Вирро стар, и он не побежит. Он будет держать то, что уже стоит, и это ровно то, что от него нужно.

А если не станет и его — то останутся вода, раненые, дети и гонцы, и всё это уже неделю на Тиссе и Дулле, и они это ведут лучше, чем повели бы мужики.

Кинт слушал и не спорил.

А потом сказал одну вещь, которая мне в голову не пришла, и она была лучше моей.

Он сказал: скажи это всем.

Я хотел возразить.

У нас так не делают — то есть не делают в моём мире: очерёдность командования знают те, кого она касается, а не весь личный состав.

И тут же понял, что спорить не с чем и что мой мир тут ни при чём.

Здесь двести человек, и половина из них родня друг другу, и если завтра меня убьют, они не будут смотреть в устав.

Они будут смотреть, за кем идти.

И если они будут знать заранее — они пойдут за Кинтом. А если не будут — они полчаса будут выяснять, и эти полчаса нас и похоронят.

Мы объявили это ночью, во дворе, при всех, между мясом и разговорами про глину на крыше.

Я сказал четыре имени. По порядку.

Я. Кинт. Вирро. Тисса.

Никто не удивился на первых трёх. На четвёртом двор притих, а потом кто-то из нижнего ряда засмеялся — не зло, а от неожиданности, — и Тисса на него посмотрела, и он замолчал.

А потом встал Вирро.

Он сидел с краю, у стены, где сидел весь вечер, и поднялся он не сразу, а помолчав, — и когда поднялся, во дворе стало тихо второй раз за минуту.

Он сказал четыре слова. Кинт перевёл, но переводить было незачем: я понял по руке.

Он показал вниз, на бухту, и сказал, что завтра встанет на гальке.

Я сказал: нет.

Я сказал это резче, чем следовало, и я сказал это при ста с лишним людях, и он выслушал меня, стоя, не перебивая, как выслушивают человека, который говорит очевидную вещь и почему-то не понимает, что она к делу не относится. Потом ответил.

Он сказал одну короткую фразу, и её я разобрал целиком:

— Меня они знают в лицо.

И вот тут мне стало нечем возразить, потому что это был мой собственный довод, только доведённый до конца.

Я весь вечер объяснял, что на гальке должны стоять старики, потому что двадцать лет груз выносили старшие и это картинка, которую они видели двадцать раз.

А самая правильная картинка на этом берегу — старший дома, который стоял тут при их отцах. Тот, чьё лицо они знают. Тот, у кого под воротом четыре линии — по одной за каждый раз, когда он выходил их встречать.

Двое стариков с мешками — это похоже.

Вирро с мешком — это не похоже. Это то самое.

Я стоял посреди двора и очень отчётливо понимал, что мне сейчас придётся сделать.

Я две минуты назад назвал вслух четыре имени, и третьим было его.

Человек, стоящий на гальке, когда лодки войдут в бухту, не доживает до вечера. Мы все это знали и никто не сказал.

Значит, я должен был вычеркнуть его сам. Тут же. При всех. Вслух.

Я это и сделал.

Я сказал:

— Тогда не третий.

Показал: имена, четыре, — и вычеркнул ладонью третье.

И назвал заново, и назвал я уже три имени вместо четырёх:

— Я. Кинт. Тисса.

И добавил четвёртой Дуллу, потому что кто-то должен был стоять четвёртым, а больше некому.

На этот раз никто не засмеялся.

Двор смотрел на Вирро, а Вирро смотрел на меня, и лицо у него было ровно такое же, как вчера на собрании, когда он повернул голову влево и решил всё, — плоское, обветренное, без выражения.

Он один раз кивнул и сел на своё место у стены.

Акар подошёл ко мне около полуночи.

Отвёл в сторону, к стене, где не слышали.

И сделал последнее предложение.

Оно было простое, и оно было честное, и — что хуже всего — оно было разумное.

Он сказал: они войдут в бухту.

Он сказал: первая волна сойдёт на берег.

Он сказал: там мы их подержим, сколько сможем.

А потом, сказал он, отходим наверх. Все. К источнику. За обвод.

Я показал: а низ? Он ответил спокойно:

— Низ они возьмут.

Я показал: а люди?

Он показал наверх, на террасы:

— Дети наверху.

И потом добавил то, из-за чего это предложение было не подлым, а страшным.

Он сказал: взрослые уйдут наверх с нами. Все, кто успеет.

Вот это надо объяснить, иначе будет непонятно, почему я думал целую минуту.

Он не предлагал отдать людей.

Он предлагал отдать дома.

Пустой нижний ряд. Двадцать восемь домов, из которых вынесли всё, что смогли, и в которых не осталось никого, кроме тех, кто не успел.

Они придут, найдут пустые дома, возьмут что найдут, разозлятся, пожгут — и уйдут.

А остров останется. Без нижнего ряда, без запасов, голодным, но целым.

Он предлагал мне разменять зиму на людей.

Голодную зиму, в которой умрут старики и младенцы, — но не сегодня и не от чужой руки, а потом, тихо, и никто не будет виноват.

Я думал минуту.

Я честно это говорю, потому что дальше мне придётся рассказывать про Ерёмина, и врать в этой главе было бы совсем уж скверно.

Я думал минуту, и за эту минуту я успел посчитать, что его вариант лучше.

По потерям — лучше. Однозначно.

Если мы отходим наверх, мы теряем человек пять-восемь на отходе. Если мы деремся внизу — тридцать. Может, сорок.

Арифметика была за него.

Она всегда за него.

Я сказал «нет».

И объяснил, и объяснение у меня было на двухстах пятидесяти словах, и оно было такое.

— Они вернутся, — сказал я.

Показал: год. Ещё год. Ещё год.

— Каждый раз мы будем отходить.

Показал: выше. Ещё выше. И упёрся ладонью в стену.

— Один раз некуда.

Он смотрел на меня.

И потом сказал фразу, за которую я его, наверное, впервые по-настоящему зауважал. Он сказал:

— Я знаю.

И ушёл.

Тисса нашла меня во втором часу, на террасах.

Я сидел на той же стенке, где мы сидели неделю назад. Она села рядом.

Мы долго молчали, и молчали хорошо — так, как молчат люди, которым не нужно занимать друг друга.

Потом она спросила.

Она задала вопрос, который готовила, я думаю, весь вечер, потому что построила она его очень просто — так, чтобы я точно понял.

— Сколько людей ты отдашь? Завтра. Чтобы победить.

Я не стал уходить от ответа. Я сказал:

— Не знаю. Много.

Она кивнула.

И спросила второе, и вот второго я не ждал:

— Ты это уже делал?

Я сидел на сухой каменной стенке чужого острова, под звёздами, которых в моём мире уже никто толком не видит, и держал во рту триста слов. И рассказал.

Вот что я сказал. Дословно, потому что я это помню.

— Был человек. Мой. Молодой.

— Была работа. Ночью. Под водой. Внутри железа.

— Там был проход. Один. Я думал — один.

— Я сказал ему: стой здесь. Держи.

— Я ушёл вперёд.

— Там был второй проход. Я его не нашёл. Я смотрел и не нашёл.

— Он держал. Долго.

— Я вернулся. Поздно.

Восемь фраз.

Я потом много раз пробовал рассказать это по-русски — самому себе, вслух, ночью, — и получалось у меня всегда длинно, и всегда с объяснениями, и в объяснениях всегда было, почему я был прав.