Попаданец. Город на холме. Книга 1 (СИ), стр. 64
Они не были злодеями.
Они были отцы, которые вышли ночью с двумя лодками, чтобы откупиться чужими детьми.
Детей было трое.
Ниссо — тринадцать, не ходит.
Мальчик шести лет из нижнего ряда, сирота, живёт у тётки.
И девочка девяти лет — не Пирри, другая; я её знал в лицо и не знал по имени, и мне до сих пор стыдно, что я не знал.
Все трое — из домов, за которых некому вступиться.
Это тоже считалось.
Куда — я определил за пять минут, и определил на пальцах.
Две долблёнки. Три ребёнка, из которых один не ходит. Мешки зерна. Шесть взрослых мужчин.
В открытое море? Некуда. До Наксы четыре часа гребли, и на Наксе их встретят как воров с чужими детьми.
На север? Серый берег, глыбы, накат. Не высадиться.
На юг и вокруг? Двенадцать километров по воде, часа три-четыре гружёными.
И на западной стороне ровно одно место, где можно пристать. Ниппа.
Где лежит тайник на двадцать пять человек. Где на мысу стоит створ и заготовлена растопка. Где двадцать лет передавали дань, чтобы не делать этого на глазах у всего посёлка.
И где стоит наша варда с двумя людьми.
Про это я вспомнил на десятой минуте и почувствовал холод в животе, потому что я сам её туда увёл.
Двое стариков — я их поставил, потому что молодых было жалко.
По воде до Ниппы — три часа.
Через седловину и вниз по расщелине — час двадцать быстрым шагом.
Они вышли, судя по всему, часа два назад, в середине собрания.
То есть если они гребли всё это время, им оставалось около часа.
А нам — час двадцать.
Мы шли час пять.
Двенадцать человек, я, Кинт и Тисса — которую я не брал и которая пошла, и спорить было некогда.
Шли молча и быстро, и последнюю треть подъёма почти бежали, и я на подъёме к седловине дважды чуть не сел.
На гребне я остановил всех и распорядился, и распорядился я так.
Десять человек — вниз по расщелине. Открыто. Не таясь. Шумно.
Кинт — старший.
Тисса и двое — остаются наверху, у выхода из расщелины, и никого оттуда не выпускают.
Я — отдельно.
Кинт спросил куда.
Я показал: вниз и в воду.
Он не понял, и я объяснил как мог, и он всё равно смотрел на меня как на человека, который сильно ударился головой.
А потом он задал второй вопрос, и вот он был правильный.
— Когда начинать?
Связи у меня не было никакой. Ни свистка, ни зеркала — зеркало осталось на Кунде месяц назад. Крикнуть с воды в бухту нельзя: услышат не те.
Я взял его за плечо и сказал одно слово:
— Считай.
Он умел. Я его месяц гонял считать вслух, ровно, без спешки: раз, два, три, — потому что человеку, который носит сообщения и держит группу, нужно чувство времени, а часов тут нет и не будет ещё четыре тысячи лет.
— До тысячи, — сказал я. — Медленно. Как у воды. Досчитал — пошли.
Тысяча счётов — это минут пятнадцать. Мне на четыреста метров вдоль обрывов и на щель нужно было двенадцать.
Три минуты запаса я взял себе, потому что запас всегда берут себе.
И потом эти три минуты пролежал под грядой, в воде, упираясь ладонью в камень, и считал вместе с ним. Восемьсот сорок. Восемьсот сорок один.
Логика была такая.
Расщелина — единственный путь в Ниппу с суши, и это знают все, включая тех, кто внизу.
Значит, когда сверху посыплются камни и пойдут десять человек, все внизу повернутся туда.
Все. Обязательно. Человек, который слышит, что к нему идут по единственной тропе, смотрит на тропу.
А в бухту есть второй вход.
Тот, который я нашёл в июле, когда полез в воду при Кинте и Тиссе и долго ходил кругами, ныряя и всплывая, и они смотрели на меня как на больного.
Щель в правой гряде. Полтора метра ширины, метр глубины, сверху прикрыта плоским камнем.
Чёлн не пройдёт. Пловец пройдёт.
Я спустился с гребня южнее расщелины — по осыпи, которую с воды не видно, — и вошёл в воду в четырёхстах метрах от бухты.
Разделся до тряпки. Копьё оставил. Нож — на голень, как он и был все эти недели.
И пошёл вдоль обрывов.
Четыреста метров вдоль скальной стены, где нет ни берега, ни выступа, ни за что взяться, и где накат бьёт в камень и отбрасывает обратно.
Вода была тёплая, было светло, и я плыл налегке.
И всё равно это оказалось тяжело, потому что я был лёгкий и слабый.
Два месяца ячменя, две недели по пятнадцать часов на ногах и полтора литра воды в сутки в сорокаградусную жару — на третьей сотне метров у меня начало сводить икру, и я перевернулся на спину, отдышался, растёр и пошёл дальше, и на четвёртой сотне сводило уже обе.
Человек, которым я был в мае, прошёл бы эти четыреста метров и не заметил их. Я про того человека к тому дню вспоминал редко и без удовольствия.
Щель я с первого раза не нашёл.
Ориентир у меня был хороший: третий обломок гряды, с наклонной верхушкой, похожий на плечо. Я его увидел, поднырнул — и уткнулся в глухой камень.
Всплыл. Отдышался. И понял, в чём дело: в июле я считал эти обломки изнутри бухты, а сейчас подходил снаружи, и «третий» у меня был не тот. Двадцать секунд.
Всплывая второй раз, я поймал себя на очень неприятной мысли: третьего захода у меня нет. Не потому, что не найду, — потому что нечем. Со второго попал. Поднырнул.
Метр глубины, полтора ширины, длина — метра четыре, и сверху действительно лежит плоский камень, так что идёшь как по трубе.
Восемь гребков.
И я вышел с внутренней стороны гряды, внутри бухты, метрах в сорока от берега.
Всплыл на четверть лица.
Вот что я увидел.
Два чёлна вытащены на гальку носами вверх, разгружены наполовину. У воды стоят три мешка.
Варда на своём месте, у дальней стенки, под скалой. Цела.
Один из моих стариков сидит на гальке, привалившись к её борту. Голова опущена. Живой или нет — не понять. Второго не видно.
Дети — у стенки, все трое, под нависшей плитой, где тайник. Сидят. Мелкие рядом, Ниссо чуть в стороне, вытянув ногу.
Люди — шестеро. Пятеро таскают, один стоит. Стоит Мерсо.
Он не таскал. Он стоял лицом к расщелине и смотрел наверх. Ждал.
И вот тут до меня дошло, что он пошёл не с ними.
Он пошёл за ними. Пятеро вышли ночью договариваться сами — а он двенадцать лет отвечал ровно за то, чтобы никто на этом острове не договаривался сам. Он им не помогал. Он присматривал, чтобы чужая самодеятельность не сломала порядок, который он держал дольше, чем они были взрослыми.
И на третьей минуте сверху посыпались камни.
Всё пошло ровно как задумано, и, к сожалению, только первые сорок секунд.
Из расщелины загремело, и все шестеро развернулись туда одновременно — все, я специально считал, — и пошли к тому краю бухты, и Мерсо крикнул, и они встали полукругом.
Я вышел из воды у дальней стенки, за вардой, где меня закрывал её корпус.
Сорок метров до детей. По открытой гальке.
Я прошёл двадцать.
А потом сверху, с расщелины, закричали не так, и я понял, что не пойдёт.
Кинт вышел вперёд, и они начали говорить.
Вот этого я не предусмотрел.
Я исходил из того, что будет схватка: десять человек лезут вниз, шестеро внизу их встречают, всем не до того, что происходит на другом конце бухты.
А они стали разговаривать.
Потому что все они были свои. Кинт знал этих пятерых с рождения. Двое из них были ему роднёй.
Они стояли в двадцати шагах друг от друга — те, кто вчера сидел на одном собрании, — и кричали друг другу через гальку, и никто не бросался.
Что орали, я не слышал за прибоем.
Я лежал за корпусом варды, в двадцати метрах от детей, и понимал, что если сейчас вылезу — ко мне повернутся все.
И вот тогда я увидел второго старика.
Он был в воде. Метрах в двадцати от меня, у самой гряды, где камни выходят зубьями и между ними ходит накат.
Он держался за камень обеими руками, и над водой была одна голова.
Ему было шестьдесят четыре года, и он не умел плавать. Тут почти никто не умеет: тут не купаются, тут работают, а работать в воде на весь остров умеют человек десять.