Попаданец. Город на холме. Книга 1 (СИ), стр. 42

Одна стояла у стены под навесом.

Утром её нашли на боку. Разбита не на осколки — расколота ровно, одним ударом, чем-то тяжёлым, по верхнему краю.

Раствор вытек ночью. Земля успела высохнуть.

Я осмотрел место и не нашёл ничего: двор утоптан, следов нет, вокруг ходят полторы сотни человек.

Мог быть кто угодно. Могла быть коза.

Коза не бьёт по краю, но я честно рассмотрел и этот вариант, потому что мне очень хотелось его рассмотреть.

Ящерицу нашли на следующее утро.

В той питте, которая стояла ближе к нижнему ряду, — в запасе, приготовленном на день для больных детей.

Она плавала у самого дна.

Крупная, серая, длиной с ладонь, из тех, что тут греются на каждом камне.

Я вытащил её палкой и положил на плоский камень, и минут пять сидел над ней на корточках, и вокруг постепенно собирались люди.

Ящерица не тонет в накрытом сосуде.

Питта была накрыта. Крышку я ставил сам. Ящерица не поднимет камень.

Я перевернул её палкой и посмотрел на брюхо.

Она была мёртвая давно. Сутки, может, больше — глаза мутные, брюхо провалилось, окоченение уже прошло.

Её не поймали живой у сосуда.

Её принесли.

Я поднял голову.

Вокруг стояло человек двадцать, и они смотрели не на ящерицу.

Они смотрели на меня и ждали, что я скажу.

За неделю до этого они не заметили бы, что сосуд разбит. За неделю до этого им было безразлично, что я вожусь с солью.

А теперь двадцать человек стояли вокруг дохлой ящерицы и ждали, что скажет чужак, потому что чужак у них теперь отвечал за воду для больных детей.

И тот, кто её принёс, это тоже понимал.

Он не травил. Ящерица в питте никого бы не убила — раствор бы вылили и налили новый.

Он показывал двадцати людям, что то, чем поят их детей, можно испортить.

Тисса пришла на четвёртый день.

Я стоял на коленях в чужом доме и держал за плечи мальчишку лет девяти, которого рвало, и в дверях стало темно.

Я обернулся.

Она стояла с двумя горшками.

Молча прошла, поставила их у стены, села с другой стороны от мальчишки и взяла его за руку.

Мы просидели так, наверное, час.

Она не сказала ничего.

Я тоже.

Но я знал, что произошло, и она знала, что я знаю: четыре дня она думала, что я работаю на Акара, и четыре дня подряд обнаруживала меня не наверху, где я обещал, а внизу — в квартале должников, в домах, где даже родня не хочет сидеть, потому что боится заразиться.

Я, конечно, работал и на Акара. Утром на обводе, днём внизу.

Она этого не знала. Она видела только вторую половину.

Так у меня всё и вышло на этом острове: за то, что я делал честно, меня презирали, а доверять мне начали за то, чего я не объяснил.

Мелкую я в те дни едва не потерял.

Заболеть она не заболела вообще — у неё оказалось лужёное всё.

Я поставил гонцов разносить раствор. Шестеро моих мальчишек бегали от дома к дому с горшками, и это была лучшая курьерская служба, какую я когда-либо организовывал: они не уставали, не спорили и не проливали.

На третий вечер Мелкая не вернулась.

Её нашли в четвёртом часу утра. Она спала на полу в доме, где лежали двое, свернувшись у стены между ними, с пустым горшком в обнимку.

Она осталась, потому что там некому было поить ночью — мать лежала, отца не было, а больные были её ровесники.

Девять лет.

Она поила их всю ночь по глотку, как я показывал, и уснула только под утро.

Я потом много раз думал, что если бы мне на службе дали десяток таких, я бы горы свернул.

А потом думал, что нет, не дай бог.

Акар отреагировал на четвёртый день, и отреагировал он ровно так, как я должен был предвидеть.

Он урезал нижнему ряду ещё.

Логика была безупречная и, если оторваться от того, что речь о людях, — правильная.

Болеет низ. Верх здоров. Зараза идёт с водой. Значит, надо развести потоки: чем меньше нижние ходят к чаше, тем меньше шансов, что зараза поднимется.

Он не сказал «нижние подождут». Он сказал: пусть больным носят отдельно, а здоровые снизу берут после всех.

Карантин.

Разумный, правильный, грамотный карантин, который в наших условиях означал ровно одно: люди, которым и так не хватало, пойдут к копанкам ещё чаще.

Он перекрыл им воду, чтобы они не заразили верх.

Они пили из ямы, куда стекала помойка.

Я пошёл к нему в тот же вечер и говорил с ним впервые не как проситель и не как работник.

Я объяснил. Как мог — на двухстах словах, с рисунком на глине, с показом.

Показал линию: помойка — лощина — копанки.

Показал: нижние пьют оттуда.

Показал: почему пьют оттуда — потому что полтора черпака.

Он смотрел на рисунок долго.

Он понял. Я видел, как он понял, — он вообще всё понимал с первого раза, я за месяц ни разу не видел, чтобы ему пришлось объяснять дважды.

Потом он сказал две фразы.

Первая: помойку перенесём.

Вторая: воды больше нет.

И это тоже была правда. Струйка в чаше была та, какая была. Он не мог налить в неё больше, даже если бы очень захотел.

Всё, что он мог, — решать, кому.

Я это ему и сказал. На двухстах словах, коряво, без единого вежливого оборота, потому что вежливых оборотов я не знал:

— Ты не можешь дать больше. Ты можешь дать иначе.

И показал: верх — три черпака. Низ — полтора. Сделай всем по два.

Он молчал долго.

Потом объяснил, и объяснял он не как хозяин, а как человек, который двадцать лет считает и знает, во что ему обойдётся каждая цифра.

Верхние дома — восемь родов. Это те, кто держит террасы, кто даёт зерно в долг нижним и кто через месяц пойдёт на обвод с копьями. Урезать верх на треть в год, когда лодки придут за втрое большим, — значит потерять восемь родов ровно тогда, когда они нужнее всего.

Он не сказал «мне на низ наплевать». Он сказал: покажи, чем ты это закроешь.

Я не мог закрыть ничем.

И тогда он предложил размен, и это был второй его размен за десять дней, и второй оказался хуже первого.

Он даст низу по два черпака. Возьмёт разницу из своего — из того, что отложено на дань, а не из верхних дворов. Он даже назвал, сколько именно: столько-то на четырнадцать дней.

Взамен — одно.

Чтобы про полтора черпака никто не узнал.

Он сказал это спокойно и очень внятно, короткими словами, специально для меня.

Люди должны знать, что болезнь пошла из копанок. Это правда, и это можно говорить.

Люди не должны знать, почему они пошли к копанкам.

Потому что если низ поймёт, что его дети умерли из-за очереди у чаши, — низ поднимется, и поднимется он не на лодочных, а на верхнюю улицу, и случится это за две недели до прихода лодок.

Я стоял и очень отчётливо понимал две вещи одновременно.

Первая: он прав. Он опять прав, он всегда прав, и в этом с ним самое поганое.

Вторая: он покупает у меня не работу. Работу он уже купил. Он покупает у меня версию.

Я согласился.

Согласился не сразу: я взял ночь, и он мне её дал. Но наутро я пришёл и сказал «да», и сказал сам, никто меня за язык не тянул.

Потому что у меня было двадцать три больных, из которых трое уже лежали на склоне за седловиной, и мне нужна была вода сегодня, а не правда через месяц.

И вот с того утра я на этом острове стал не только чужаком, который спас нижний ряд.

Я стал ещё и человеком, который знает, отчего они на самом деле умерли, и молчит.

Двадцать человек мне дал Кинт.

И до того, как дать, он со мной поговорил.

Он нашёл меня вечером у обвода, куда я вышел подышать, сел рядом на камень и без всяких предисловий спросил:

— Ты сказал ему «да».

Не с вопросительной интонацией. Просто сообщил.

Я кивнул.

Он помолчал. Потом спросил ещё:

— Что он дал?

И вот тут я понял, что Кинту я объяснить могу.

Тиссе — нет. Тиссе объяснить было нельзя, и не из-за слов: у неё в тот вечер отняли не правду, а человека, и никакие двести слов этого не чинят.