Попаданец. Город на холме. Книга 1 (СИ), стр. 41

Что делать, я знал.

Проблема была в том, что всё, что я знал, требовало того, чего у меня не было.

Кипятить. Единственный надёжный способ. Убивает всё за минуту кипения.

Топлива нет. На один дом нужен котёл воды в день, на двадцать домов — двадцать. Фриганы и козьего помёта, которые тут собирают руками весь день, хватит на то, чтобы сварить один раз поесть.

Отпадает.

Фильтровать через песок. Работает, и работает хорошо, но медленный песчаный фильтр начинает по-настоящему очищать не сразу — ему нужно недели две, чтобы заработать.

У меня не было двух недель. У меня были дни.

Перенести помойку. Нужно и обязательно, но это на будущее. Та дрянь, что уже в песке, там и останется.

Дать людям чистой воды сверху. Единственное настоящее решение.

Это не техника. Это Акар.

И тогда я вспомнил про то, о чём почему-то думаю в последнюю очередь всю свою жизнь.

Не про воду.

Про людей, которые от неё умирают.

Смотрите.

От этой дряни умирают не оттого, что она в человеке. Взрослый здоровый мужик её переносит и через неделю встаёт.

Умирают оттого, что теряют воду быстрее, чем принимают.

Значит, задача не «убить заразу». Задача — лить в человека столько, сколько из него выходит, пока организм справляется сам.

И вот тут выясняется удивительное.

Если поить простой водой — не помогает. Организм в таком состоянии её почти не всасывает, она проходит насквозь, и человек пьёт литрами и всё равно умирает.

А если в ту же воду добавить щепоть соли и немного сладкого — она начинает всасываться.

Соль тянет воду через стенку кишки. Сладкое тянет соль. Работают вместе.

Я это знал не как врач, а как человек, у которого двенадцать лет была тактическая аптечка и годовые занятия по обезвоживанию, и как человек, который сам однажды лежал сутки под капельницей после жары в Аденском заливе.

У них была соль. Море рядом, соль выпаривают, соль есть в каждом доме.

У них было сладкое. Сушёный инжир, изюм, немного мёда у верхних.

И вода была — та самая, плохая, из копанок.

Кипятить её было нечем.

Но, слушайте, если человек всё равно её пьёт и всё равно теряет, — пусть он теряет медленнее, чем принимает.

Пропорции я помнил приблизительно, и это меня мучило.

Щепоть соли на большой сосуд. Горсть чего-нибудь сладкого.

Я знал, что лишняя соль хуже, чем недостаток, — и всё равно сделал именно то, чего делать было нельзя.

Я сделал первый раствор у неё во дворе, при ней.

Взял большой горшок. Налил воды. Кинул соли — на глаз, щедро, потому что помнил, что мало соли не работает. Растёр в ладонях горсть сушёного инжира и бросил. Размешал.

Попробовал сам, поморщился и решил, что так и надо: лекарство и не должно быть вкусным.

Через полдня девочке шести лет стало хуже.

Той самой, у которой я в первый день держал голову.

Её начало рвать чаще, чем до раствора. Губы у неё стали суше, а не влажнее, и она перестала проситься пить, а это самый плохой признак из всех, какие бывают.

Дулла подняла на меня глаза и ничего не сказала.

Я взял горшок, зачерпнул и попробовал ещё раз — уже не как повар, а как человек, которому нужно понять.

Пересолил.

Пересолил вдвое, если не втрое.

Соль тянет воду через стенку кишки. Это и есть весь смысл раствора. Но тянет она в обе стороны, и если снаружи её больше, чем внутри, — она потянет воду из человека, а не в него.

Я налил ребёнку раствор, который его сушил.

Полдня. Я это делал полдня и всё это время ходил довольный, потому что «сделал».

Правило, которое я вспомнил только теперь, звучало так: раствор должен быть чуть менее солёным, чем слёзы.

Ни «на глаз», ни «щедро». Чуть менее солёный, чем слёзы, — и это проверяется языком, и это может проверить любой человек без весов и без меры.

Я вылил всё, что было в горшке, на землю.

Сделал заново, пробуя после каждой щепоти, и довёл до вкуса, который сам знал по своим же глазам, — в жизни не думал, что мне это когда-нибудь пригодится.

Дал попробовать Дулле.

Она попробовала, посмотрела на меня и сказала одно слово, которого я не знал.

Я потом выяснил: это было слово «слёзы».

Она поняла раньше, чем я объяснил.

Дальше я показал главное, и главным была не соль.

Показал: пить. Показал: мало. Свёл пальцы почти вплотную — по глотку. Показал на солнце и отмерил ладонью короткий промежуток: часто.

Не кружку залпом — залпом вырвет и потеряется больше. По глотку, каждые несколько минут, всю ночь.

Она не поняла ни зачем, ни почему.

Она пошла и сделала.

Вот это я запомнил на всю жизнь: у неё не было ни одной причины мне верить, я месяц назад дважды выставил её дурой, я на её глазах только что чуть не угробил ребёнка — и она пошла и сделала, потому что за три дня до этого я шесть часов молча носил за ней горшки.

Девочка села на третьи сутки.

Села сама и попросила есть.

Дулла стояла в дверях и смотрела на неё.

Потом развернулась и пошла в следующий дом, и на ходу что-то говорила соседке, и я разобрал слово «соль».

К вечеру раствор делали в шести домах.

К следующему полудню — во всех, где болели.

Я никого не учил. Я показал один раз одной женщине.

Умерло трое.

Старик из третьего дома, который слёг раньше всех и до которого я дошёл на четвёртые сутки. Грудной у молодой бабы из крайнего дома — этого я не спас бы и в госпитале, я думаю; он был очень маленький и очень слабый ещё до того, как заболел.

И Менно.

Менно было десять лет, и он был третьим из моих шести гонцов.

Читатель его уже видел, только не знал имени: это его Мерсо снёс плечом на бегу через двор, когда я гнался за ним по верхней улице. Мальчишка тогда встал, отряхнулся и побежал дальше — за интересным.

Имя я узнал через неделю после этого, и узнал я его потому, что он единственный из шестерых каждый раз спрашивал «зачем», а я каждый раз не мог ответить.

Он разносил раствор четыре дня.

Заходил в дом, наливал больному, придерживал голову, забирал пустой горшок, шёл дальше. Иногда вытирал за ними. Иногда, если некому было, сидел рядом, пока человек не проглотит.

Одним и тем же черпаком. Одними и теми же руками. В восьми домах подряд.

Я поставил детей возить воду по домам, где люди умирают от заразы, которая передаётся через руки и посуду, — и не дал им ни одного правила.

Ни одного.

Он слёг на пятый день и сгорел за двое суток, потому что он был десятилетний и потому что у него это пошло сразу с высокой рвотой.

Я поил его сам, всю вторую ночь, по глотку, тем самым раствором, который в тот раз был замешан правильно.

Не помогло.

Правила я ввёл на следующее утро.

Гонец не входит в дом. Гонец ставит горшок на порог и отходит на два шага. Поит домашний, а если домашних нет — Дулла или я.

У каждого дома свой черпак, и он из дома не выходит.

Руки моют у входа и у выхода, из отдельного горшка с водой, в которую я велел бросать золу, потому что зола щёлочит.

Двадцать три двора. Двадцать три черпака. Шесть мальчишек, которые теперь стояли на порогах и ныли, что так неинтересно.

Всё это надо было сделать в первый день.

Я это знал в первый день. Я это знаю с курсов, я это двенадцать лет проверял на людях в поле, и меня за это спрашивали на экзамене.

И я не сделал, потому что был занят важным: искал источник заразы, рисовал карту, считал.

Трое из двадцати трёх.

Я потом полгода прикидывал, сколько было бы без раствора, и получал разное: восемь, десять, двенадцать.

Точно я, конечно, не знаю и никогда не узнаю.

Знаю только, что двоих я нёс на седловину сам, потому что мужиков не хватало, и что это было первое, что я на этом острове нёс на своих руках.

Сосуд разбили на девятый день.

Мы к тому времени поставили в общем дворе четыре больших питты под раствор — чистые, накрытые, с отдельными черпаками, из которых наливали гонцам.