Попаданец. Город на холме. Книга 1 (СИ), стр. 40

За эти двое суток больных стало с семи девятнадцать.

К знахарке я пошёл на третий день.

Мне нужен был список.

Мне нужны были не сочувствие и не советы — список. Кто, где, с какого дня, сколько лет, кто в доме ещё.

Без этого я работал вслепую, а с этим у меня появлялась карта.

Она меня выслушала — я объяснял минут пять, показывая на дома, загибая пальцы, рисуя человечков на земле, — и, когда я закончил, сказала мне длинную фразу, из которой я разобрал два слова.

«Чужак» и «вода».

И ушла в дом.

Я стоял перед её дверью и очень хорошо понимал, что она права.

Месяц назад я при тридцати свидетелях устроил у чаши представление с золой, и все ахали, и Акар объявил новый порядок, и меня после этого одиннадцать человек хлопали по плечу.

А за неделю до того я взял у неё из рук сухие листья, понюхал их и объяснил ей — женщине, которая лечит на этом острове тридцать лет, — как их надо класть.

Я даже был прав. В обоих случаях.

И оба раза я сделал это так, что она осталась дурой при людях.

А теперь пришёл и попросил у неё сведения.

«Идите туда, где вас никто не звал и где на вас посмотрят как на дурака. Там, где вас ждут, справятся и без вас».

Гуляев, про взаимодействие с местными медиками. Я стоял перед закрытой дверью, вспомнил это дословно — и первый раз в жизни отложил его совет, потому что он мне не подходил.

Меня тут как раз не звали. С этим было всё в порядке.

Беда была ровно обратная: я и так пришёл туда, куда меня не звали, и первым делом объяснил хозяйке, что она всё делает неправильно. Дважды. При людях.

Правило у Гуляева было про то, куда идти. А мне нужно было правило про то, как возвращаться туда, откуда тебя уже выставили.

Такого он нам не давал. Такое, я думаю, вообще никто никому не даёт.

Я вернулся к ней через час и не стал ничего говорить.

Я взял пустой горшок, набрал воды и понёс за ней в дом, куда она пошла.

Там лежала девочка лет шести.

Дальше я работал у неё на подхвате шесть часов.

Ничего не советовал, не поправлял и не показывал. Носил воду, держал детей, когда их рвало, выносил и мыл, придерживал головы, подавал то, на что она показывала пальцем.

Я не сказал за шесть часов ни одного слова, кроме «да».

Она тоже молчала.

К вечеру мы обошли девять домов.

Список она дала мне на следующее утро.

Про вчерашнее не сказала ни слова. Вышла из дома, села рядом со мной на камень, ткнула себя пальцем в грудь и сказала:

— Ду́лла.

Месяц с лишним я звал её знахаркой. Я даже не заметил, когда именно перестал спрашивать имена.

Потом она стала называть — дом за домом, — а я царапал на глине.

Она называла по памяти. Двадцать три человека: кто, где, с какого дня, кто в доме ещё здоров.

Двадцать три из двадцати трёх. Не сбилась ни разу.

Она держала это в голове, потому что писать ей было негде и нечем, и держала уже, я думаю, лет тридцать.

Я сидел рядом и думал о том, что месяц назад счёл эту женщину дурой из-за сухих листьев.

Дулла.

Список она дала не потому, что я вчера носил горшки.

А потому, что я был первый человек за тридцать лет, который спросил, кто где лежит.

Карту я собрал за час.

Нарисовал на глине посёлок — я его к тому времени знал наизусть — и поставил точку на каждый дом, где болеют.

И сел, и посмотрел.

Двадцать три случая.

Двадцать три из двадцати трёх — в нижнем ряду.

Наверху — ни одного.

Ни единого.

Вот тут у меня всё встало на место, и встало так резко, что я минуту сидел не двигаясь.

Если бы дело было в чаше — болели бы все. Из чаши пьёт весь остров, и верхние, и нижние, и одна и та же вода идёт в одни и те же горшки.

Если бы дело было в пище — болели бы по домам вразброс, потому что едят все своё.

А тут — ровная граница по улице.

Верхние — здоровы. Нижние — нет.

Значит, нижние пьют что-то ещё.

Я пошёл искать это «что-то ещё» и нашёл его за сорок минут, и сорок минут — это, если честно, позор, потому что я должен был найти его в третий день на этом острове.

Я начал сверху и пошёл вниз по стоку.

От чаши. Мимо мойки. Ниже, где вода уходит в камни.

Потом свернул к помойке.

Помойка была там же, где и месяц назад: за нижним рядом, снаружи обвода, в лощине. Зола, кости, черепки, требуха. Мухи стояли облаком.

Я тогда посмотрел на неё, отметил, что она ниже по склону и в стороне от источника, похвалил их и пошёл обратно.

В стороне от источника.

Я месяц назад проверил направление и не проверил длину.

Я пошёл по лощине вниз.

Она шла метров триста, полого, забирая на юго-восток, и по дну её тянулась мокрая полоса — не ручей, а именно мокрое: то, что стекает из-под мусорной кучи и не успевает высохнуть.

Через триста метров лощина выполаживалась и выходила к берегу.

К той самой полосе аллювия у моря, где я в первую неделю видел три ямы-копанки и записал: «вода солоноватая, годится скоту и на стирку, не на питьё».

Мокрая полоса из лощины входила в эту низину и терялась в песке метрах в двадцати выше первой копанки.

Двадцать метров песка.

Между тем, что стекает с помойки, и тем, что люди набирают в горшки.

Я стоял над этой копанкой, смотрел в мутную воду и слышал того посредника из-под Печенги так отчётливо, будто он стоял рядом.

«Дома нарисовали хорошо. А где у них помойка?»

Двенадцать лет назад посредник на разборе спросил это у нас с Ерёминым, и мы не знали, и с тех пор я всегда искал помойку, и я ей гордился, этой привычкой.

Я её нашёл. В третий день. Первым делом.

Я нашёл помойку и не прошёл по ней до конца.

Я посмотрел, куда она уходит, увидел, что не к источнику, поставил галочку и ушёл, довольный собой.

У копанки сидела женщина и набирала воду.

Обычная баба лет тридцати, с двумя горшками. Она посмотрела на меня, и я, наверное, выглядел странно, потому что она отодвинулась.

Я показал на воду. Показал: пить?

Она кивнула. Потом посмотрела на меня непонимающе и добавила фразу, которую я разобрал целиком, потому что все слова в ней были простые.

«А что ещё».

Ответ на «а что ещё» я получил в тот же день, поднявшись на площадку, и получил я его от самого себя, потому что сидел там кассиром шестую неделю.

Порядок изменился.

Изменился он не вчера, а дней десять назад, ещё до того, как я сорвался и погнался за Мерсо, — и я это видел собственными глазами и не придал значения.

Раньше очередь шла как придётся. Кто пришёл, тот и берёт.

Теперь верхние дома брали с утра.

Нижние — после полудня.

По остатку.

Я сел на свой камень и стал считать, и считал, наверное, полчаса.

Источник к концу сухого сезона даёт четверть весеннего. В этом году — засуха, и он давал ещё меньше: я мерил струйку в третий день и мерил её теперь, и разница была ощутимая.

Утром вода в чаше есть — за ночь набралась.

К полудню чаша выбрана.

После полудня в неё капает столько, сколько капает: тонкой струйкой, и черпак приходится ждать.

Верхние дома брали по три черпака.

Нижние получали два. В плохой день — полтора.

Я знал это лучше всех на острове, потому что я эти черпаки отсчитывал.

Полтора черпака — это литра три. На дом. На день. На пятерых человек, из которых двое дети.

Три литра на пятерых в сентябрьскую жару.

Им не хватало. Им катастрофически не хватало, и они шли вниз, к копанкам, потому что а что ещё.

Я год ходил с матерью по врачам, и за весь год нам ни разу не сказали «нет»: помощь была, она просто всегда была в другом окне, и до этого окна надо было ещё дойти. Кончилось тем, что мать перестала ходить и стала мазаться тем, что советовала соседка.

Тут было то же самое.

Никто в нижнем ряду не остался без воды. Формально им наливали. Порядок соблюдался. Никого не выгнали.

Просто им наливали столько, что они шли к копанкам.