Петербургский врач 7 (СИ), стр. 71

— Согните.

Снегирев согнул палец. Лента держалась.

— Держится?

— Держится, — сказал он, разглядывая палец. — И не мешает совсем. Ловко. А отчего просто пластырем не заклеить, без марли?

— Оттого, что клей ляжет прямо на рану, размокнет в ней и присохнет. Отдирать будете с кожей. А так рана под сухой марлей с йодоформом, воздух проходит, клей ее не касается. Носите до конца дня, потом покажете мне. И к гною сегодня все равно не подходить, пластырь не броня.

Сестра, наблюдавшая всю операцию, смотрела на палец Снегирева с явным одобрением.

— Это бы всем нашим, Вадим Александрович. У Птицына руки все в порезах. И санитары вечно ободранные ходят.

— Сделаем. Нарежьте таких лент десятка два, я покажу как. Держать в жестянке от пластыря, марлю присыпать йодоформом. Только запомните и другим передайте: это для свежих мелких порезов и ссадин. На рану, где нагноение, клеить нельзя, там повязка, как положено.

— Ясно.

Снегирев ушел к температурным листам, а я остался стоять с коробкой пластыря в руках, потому что мысль, начавшись, не остановилась.

Под Ляохэ я такие наклейки уже резал — для солдат, у которых руки были в ссадинах от лопат, гаоляна и прочего. Там это была окопная самоделка. А ведь вещь простая, дешевая и нужная везде, где люди работают руками. С одной оговоркой: для настоящих ран, тем более загноившихся, эта лента не годится, она там даже вредна. Первое правило гнойной хирургии: где гной — там вскрой и дай отток. Ubi pus, ibi evacua. Гнойной ране положено дышать и очищаться наружу. Закупорь глубокий инфицированный порез липкой лентой наглухо — и гной пойдет не наружу, а вглубь, по клетчатке, в кровь. А под непроницаемым клеем, без воздуха, самое раздолье анаэробам: газовая гангрена заводится именно в таких закрытых карманах. Так что для раненых — нет и нет.

А вот для свежих мелких порезов и ссадин у здоровых людей — самое то. Дешевая наклейка, которую можно шлепнуть за десять секунд и работать дальше.

После обеда у меня образовалось полчаса, и я сел в ординаторской, отодвинул бумаги и на чистом листе набросал описание. Перевязочный пластырь с защитной подушкой: полоса липкого пластыря, посередине подушка из марли, пропитанная обеззараживающим составом, края свободны для наклейки. Можно выпускать лентами в жестянках, чтобы резать по мерке, можно готовыми наклейками разных размеров. Отдельно я приписал назначение: для мелких повреждений кожи, преимущественно у медицинского персонала и рабочих; для лечения ран не предназначен.

Внизу листа я вывел: прошение о привилегии. Почему нет, черт побери? Но задумался.

С дыхательным мешком все делалось в Петербурге. А как это оформлять отсюда, из Харбина, понятия не имею. Ладно, разберемся потихоньку.

Буду думать. В дверь ординаторской просунулся Гнатюк: привезли двоих с вокзала, у одного повязка промокла насквозь. Полчаса тишины кончились, и это были еще долгие полчаса.

День закончился в обычных трудах, и из ворот госпиталя я вышел уже по темноте. Мороз к ночи опять налился, воздух стоял неподвижно. Я шел привычной дорогой, руки в карманах, правая холодилась о рукоять кольта. Таскать его оказалось не так уж обременительно, а в ординаторской я просто положил его в стол и запер.

Я шел и вспоминал сон.

Ну вот, Анна. День закончился, и ничего со мной не случилось. Получил хорошую бумагу, заклеил палец Снегиреву, придумал копеечную вещь, которая, глядишь, еще и принесет денег. Чуть ли не самый мирный день за последнее время. Так что тревожилась ты напрасно, а я напрасно таскал лишний килограмм железа.

Улица перед домом была пуста. Час не поздний, но все разошлись по домам, только у харчевни через два двора желтели окна и кто-то лениво ругался по-китайски.

До ворот оставалось шагов тридцать, когда я увидел китайца.

Он брел навстречу по моей стороне улицы, в ватной куртке и меховой шапке, руки в рукавах, голова опущена. Лет тридцать — сорок, обычная фигура, каких на Пристани множество. Я уже собрался пройти мимо, но сон, будь он неладен, все еще сидел во мне, и я присмотрелся.

И что-то в этом лице мне не понравилось.

Лица здешних китайцев я за эти месяцы выучил, как выучиваешь все, что видишь по сто раз на дню: широкие, скуластые, плоские, с низкой переносицей. А у этого лицо узкое, овальное, скулы не расходились в стороны. Переносица выше и тоньше, нос очерчен резче. И глаза посажены иначе, чуть навыкате.

Японец.

Да ну, сказал я себе. Откуда на Пристани одинокий японец. Разрез глаз при одном фонаре на квартал — тоже мне диагностика.

Но человек повел себя странно. Не дойдя до меня шагов трех, он остановился и отступил к стене, опустив голову еще ниже. Так уступают дорогу, только дорога была свободна, разойтись мы могли запросто. Он не дорогу уступал, он пропускал меня вперед, чтобы остаться у меня за спиной.

Я прошел мимо. Спина одеревенела. Я посмотрел назад.

Он уже развернулся ко мне, и его рука выходила из-за пазухи с револьвером.

Моя правая была в кармане. Я выхватил кольт.

* * *

Следующий том — https://author.today/reader/635849