Петербургский врач 7 (СИ), стр. 1
Annotation
Вадим – хирург и микробиолог, попавший волей судьбы в Петербург 1904 года, в тело медицинского секретаря, работающего у богатого врача-мошенника.
…Во дворах-колодцах тускло горят газовые фонари. Конки уступают дорогу первым автомобилям. Грязь и роскошь, наука и спиритизм, красивые женщины и фанатики-террористы. Медицина коррумпирована. Врачи используют лечение электричеством, кровопускания, «золотые уколы», магнетизм, гипноз, радоновые ванны и много чего еще.
Ростки настоящей науки с трудом пробиваются сквозь привычки и суеверия.
Петербургский врач 7
Глава 1
Глава 2
Глава 3
Глава 4
Глава 5
Глава 6
Глава 7
Глава 8
Глава 9
Глава 10
Глава 11
Глава 12
Глава 13
Глава 14
Глава 15
Глава 16
Глава 17
Глава 18
Глава 19
Глава 20
Глава 21
Глава 22
Глава 23
Глава 24
Петербургский врач 7
Глава 1
Я уже натягивал сапоги.
— Бери вон ту сумку с инструментами и веди.
Казак подхватил ее, я оделся, и мы вышли в темноту. Мороз взял за лицо, снег заскрипел под ногами. Казак шел впереди, оглядываясь, чтобы я не отстал, и на ходу говорил, глотая слова.
— Матвей Кузьмич с Семеном поехали… с Герасимовым Семеном… деревню тут глянуть, брошенную, за балкой. Может, чего для сотни разжиться, дров там, утвари. Недалеко, версты три. Да не доехали. Из фанзы их и встретили.
— Кто встретил?
— А кто ж их разберет. Хунхузы, надо думать. Из винтовок. Семена сразу насмерть, в голову. А Матвею в плечо попало и коня убило. Конь возьми да и завались, и ногу ему придавил, всей тушей. Он из-под коня и палит. Отстреливался. Они и не полезли, побоялись, лагерь-то рядом, услышат. Ушли. А потом снег повалил, следы замело, и его самого замело почти. Нашли не сразу, часа три пролежал, а то и все четыре, точно не знаю, под конем-то.
Три часа под лошадью, на таком морозе. Плохо. Даже если пуля в плече пустяковая, за три часа под тушей нога успеет натерпеться.
— Где он сейчас?
— В лекарню снесли, к дивизионным. Там доктора. Только… — Казак запнулся. — Только они говорят, ногу резать надо. Отнимать. А Матвей уперся, кричит, не дам, доктора моего зовите. Вас, стало быть. Вот я и побег.
Лекарня стояла в большой фанзе на краю деревни, окна светились желтым. У входа топтались двое казаков из сотни, увидели меня, расступились. Внутри было натоплено, чадила лампа, пахло карболкой и кровью. На столе, сколоченном из досок и застеленном клеенкой, лежал Стрижак.
Живой. Уже хорошо. Лицо серое, губы искусаны, но в сознании, и глазами меня нашел сразу.
— Пришел, — выдохнул он. — Вадим Александрович. Не дай резать, скажи им… не дам ногу.
— Тихо, Матвей Кузьмич. Разберемся.
Над столом стояли двое. Один пожилой, крепкий, с седыми усами и в фартуке поверх кителя. Хирург, старший. Второй помоложе, при нем. В углу фельдшер уже возился с ящиком, доставал что-то, звякал.
— А вы, простите, кто? — спросил старший, оглядев мой весьма растрепанный вид.
— Дмитриев, зауряд-врач. При сотне подъесаула. Он мой пациент.
— Зауряд-врач. — Старший взглянул на меня с некоторой иронией. — Похвально, что прибыли. Только тут, коллега, случай не для консультаций. Тут пилить надо, и поскорее. Хорошо, взгляните сами, если понимаете. Пациент потребовал вас, говорил, что в отряде людей спасали. Посмотрите, объясните ему, что к чему.
Я подошел к столу. Времени не было, а старик, судя по всему, привык, что с ним не спорят.
— Дайте руки вымыть.
Я быстро вымыл руки в соседней комнате, потом мне плеснули спирта на ладони, я растер. Фельдшер держал лампу ближе. Стрижака раздели до пояса, ногу освободили из штанины, разрезав ее по шву.
Сперва плечо. Временную повязку я разматывать целиком не стал, только приподнял, чтобы глянуть. По наружной стороне плеча шла длинная рваная борозда, вспаханная будто тупым плугом. Края в засохшей крови и грязи, в глубине белели волокна сукна, вбитые пулей. Кровь еще сочилась, но понемногу, без толчков. Дельтовидная мышца рассечена по касательной, не насквозь. Кости в ране не видно. И, главное, борозда шла поверху и в подмышку не уходила, стало быть, крупные сосуды целы.
— Матвей, пальцами пошевели.
Он сжал и разжал кулак. Медленно, но все пальцы слушались.
— Чувствуешь?
Я тронул кисть с тыла, с ладони, по краям. Везде отзывалось.
— Чувствую. Холодные только.
Пульс на запястье бился хорошо, кисть теплая. Я попросил согнуть локоть, он согнул. Поднять руку в плече не смог, дернулся, зашипел от боли.
— Не надо, — сказал я. — Достаточно.
Плечо было ерундой. Кость цела, сосуды и нервы тоже, а сама борозда хоть и грязная, подождет.
— Рана загрязнена, — заметил старший хирург, с удивлением смотря на то, что все-таки грамотно осматриваю пациента. Видимо, он от меня и такого не ожидал. — Ткань, земля. Ее чистить надо, пока антонов огонь не начался.
— За полчаса она хуже не станет. А вот нога…
Я прикрыл борозду свежей марлей и прибинтовал, плотно, но чтобы не пережать руку. Пусть пока лежит.
— Теперь нога.
С ногой было плохо. Голень раздуло вдвое против здоровой, кожа натянулась и лоснилась, будто вот-вот лопнет. Местами она отдавала сине-багровым. Открытой раны почти не было, только ссадины там, где приложило седлом или стременем. Я тронул стопу. Холодная, куда холоднее второй.
— Вот, извольте видеть, — сказал хирург. К сожалению, спокойно и по делу. — Мышцы раздавлены. Три часа под тяжестью. Стопа стынет, кровь до нее не доходит. Сейчас ткани еще багровые, а к вечеру почернеют. Пойдет омертвение, потеряем не ногу, а человека. Тут думать нечего. Готовьте хлороформ.
— И где резать думаете?
— По обстоятельствам. — Он провел ребром ладони по голени. — Коли верхняя треть жива, отниму здесь. Не понравятся ткани выше, пойду за колено. Лучше без ноги, да живой.
Рассуждал он верно. По всем правилам медицины этого времени. Раздавленная нога, стынущая стопа, впереди гангрена, значит, пила, и чем выше, тем надежнее. Спорить с этим было все равно что с таблицей умножения.
Только я видел не совсем то, что он.
— Погодите пилить. Дайте гляну.
Я взялся за ногу сам. Сперва искал, цела ли большая артерия. На тыле стопы, где ей положено биться, пульса не было. Ни толчка. Старик, глядя на мои пальцы, кивнул: мол, я же говорил.
Но я перенес пальцы за внутреннюю лодыжку и надавил. Раз, другой. Вот. Слабое, глубоко, еле уловимое, но было. Толчок. Еще один.
— За лодыжкой пульс есть, — сказал я. — Слабый, но есть.
— Почудиться может что угодно, — буркнул старший. — Да какая разница. На тыле нет, и все.
— Матвей. — Я взял его большой палец на ноге, потянул кверху. — Больно?
Он взвыл. Боль от простого потягивания была несоразмерная, дикая, будто я ему кость ломал, а я всего лишь тянул палец.
— Пальцами двигать можешь?
Он шевельнул, самую малость. Двигались.
Я провел острием иглы по коже стопы.
— Тут чуешь?
— Чую.
— А тут, меж большим и вторым?
— Глухо, — выдавил он. — Кое-как.
Я надавил на голень ладонью. Не поддавалась. Не мягкая отечная плоть, а тугая, как надутый бурдюк, почти деревянная. Вот оно. Все сходилось, одно к одному. Дикая боль от потягивания, каменное напряжение, чувствительность, что начала уходить не вся сразу, а с краю. Пульс на стопе пропал, да. Но он пропадает последним, когда все уже кончено, а тут еще не все. Тут нога не мертвая.
Фельдшер тем временем разложил на второй доске пилу и ампутационные ножи, в ряд. Поблескивали они жестоко.
— Ну-с, — сказал старший. — Довольно смотреть. Хлороформ, и с богом.
— Не надо хлороформа для ампутации, — сказал я. — Пилить не будем.