Гонец в преисподнюю, стр. 9

Рисунки были лишними: перед нашим отплытием Кента успел вручить мне все необходимые эскизы с подробными комментариями и наставлениями. Но это было не важно. Касаясь рисунков и документов, я ощущал тепло и заботу своих сослуживцев и начальства. Острые на язык, скупые на похвалу, замкнутые в себе, поглощённые делами, — акаямские карпы и дракон сумели проявить своё подлинное отношение ко мне, недостойному. Ценю. Честно.

Что такое «иные служебные предметы и материалы», мы с Широно вскоре выяснили. В кладовой обнаружились три десятка гербов Карпа-и-Дракона, вышитых на круглых кусках плотной ткани. Но больше всего меня растрогало то, что обнаружилось в помещении архива, куда мы заглянули в последнюю очередь. Что можно найти в архиве управы, которая даже не приступила к работе? Столы? Пустые полки и шкафы?

Как же я ошибался!

Не меньше трети полок архива заполняли аккуратно разложенные и тщательно рассортированные документы. Копии десятков — нет, сотен дел из Акаямы! Я вспомнил, как архивариус Фудо зачитывал — или цитировал на память! — материалы дознаний, посвящая меня в тонкости будущей службы, пока Кента наносил мне на спину мою первую служебную татуировку. Без сомнения, это писцы под началом Шиничи подготовили по поручению Фудо копии дел для обучения молодых дознавателей. Можно было не сомневаться: тут найдутся как наиболее типичные, так и самые заковыристые дела, какие доводилось расследовать нашей службе в Акаяме.

В том числе и с моим участием.

Я отчаянно моргал, стараясь не расплакаться от полноты чувств. Это было бы недостойно старшего дознавателя. И всё-таки слёзы текли по моим щекам.

Глава четвёртая

Две деревни

1 Чай с пузырями

Я стоял у дома семейства Нагусику, перед воротами, перекрытыми известняковой стеной от тайфуна, что так удивили меня при первом посещении; стоял и ничего не предпринимал.

Забор обветшал. Было видно, что его чинили на скорую руку, пользуясь теми материалами, какие можно взять бесплатно прямо в лесу. Обветшала и крыша дома, хорошо видимая отсюда. Часть черепицы обвалилась, пустые места забили бамбуковой дранкой. Сухой раствор вокруг таких латок выкрошился, лежал кучками белёсой трухи, словно перхоть на волосах неопрятного бродяги.

— Окликнуть его, господин? — заискивающе спросил стражник Тиба. — Я могу зайти во двор.

Он встал на шаг позади меня, держа под уздцы мою лошадь — рыжего одноглазого мерина, чьи великие достоинства я сумел оценить в первый приезд. Сам Тиба от лошади отказался и всю дорогу бежал развалистой рысцой рядом со мной.

— Не надо, — возразил я. — Я сам.

Пешую дорогу в деревню через лес я помнил. Другую дорогу, по которой ездили верхом, мне в загородной усадьбе описали так подробно, что я бы тоже не заблудился. Короче, в сопровождении я не нуждался, но когда узнал, что сопутствовать мне рвётся тот самый стражник Тиба, который участвовал в допросе Мунэнобу, а после сбежал от нас с Широно по приказу прежнего дзайбана…

О, конечно же, я согласился.

По пути Тиба пытался завести со мной незамысловатую беседу. Тысячекратно просил прощения, клялся в верности; заверял, что не мог ослушаться повеления господина Кабаямы, ибо долг самурая — повиновение господину, и посему теперь он, Тода Тиба, даже в пасти тигра ни за что не ослушается моего веления. Я отвечал ему молчанием, изредка — односложными, ничего не значащими восклицаниями. Тибу бросало в пот — надеюсь, в холодный! — и он начинал всё заново.

Не то чтобы мне были нужны извинения стражника. И уж конечно я не собирался мстить ему за былые прегрешения. Тиба был прав: приказ есть приказ, даже если второе имя приказу — подлость. Но я теперь кто? Я теперь старший дознаватель. А у старших дознавателей и развлечения свои, соответственные.

И дорогу скрасили, и Тиба теперь для меня, если что, в лепёшку расшибётся.

— Стой тут, — велел я. — Жди. Без стука я зашёл во двор.

— Тинэн-сан! Вы дома?

Он выглянул не сразу. За это время я успел отметить, что пучки лекарственных трав больше не висят под карнизами веранды. Вместо них ближе к краям висели три-четыре связки мелкой рыбы, заботливо укутанные от насекомых дешёвой тканью. От рыбы шёл солёный дух, щекочущий ноздри, как бывает при сушке. Вряд ли обитатели дома купили эту рыбу, скорее изловили самостоятельно.

Судя по всему, те люди, кто больше года поставлял хозяину дома лекарства, поддерживая легенду о торговце снадобьями, перестали это делать со времени нашего отъезда.

За вкопанной доской, об которую ранее чесал кулаки сын хозяина дома, объявились две внушительные поленницы. Поверх них тоже была брошена рваная дерюга. Рядом стояла колода, из неё торчал топор на длинной ручке.

— Господин Торюмон? Это честь для меня.

Нагусику вышел на веранду. За прошедшее время он изменился. Я бы сказал, изменился, как дом и забор, то есть обветшал. Дело было не в одежде, которую не раз латали и зашивали грубые мужские руки. И не в волосах, заколотых, как и раньше, парой шпилек, — серебряных, но без прежнего золочения. Широкие плечи Нагусику поникли, он сутулился, а глаза утратили былой суровый блеск.

Эта черепица упала с крыши, потеряла смысл жизни.

В любом случае, он больше не делал вид, будто не понимает языка Чистой Земли, на котором я обратился к нему.

— Ваши сыновья дома? — спросил я. Он не удивился вопросу:

— Нет, они уплыли на Кэраму за лесом. Как видите, мы торгуем дровами, а тут много не нарубишь. Опять же дрова с Кэрамы твёрдых пород, их быстрее разбирают. Платят гроши, но жить как-то надо?

— Это хорошо, — кивнул я.

— Что именно? Что дрова с Кэрамы разбирают быстрее?

— Хорошо, что вы один в доме. Я бы хотел переговорить с вами без свидетелей.

— Прошу, господин старший дознаватель, — он жестом пригласил меня войти. — Я поднесу вам чаю.

Ага, уже знает. Тем лучше.

В доме было темно и пусто. Ни мебели, ни тюфяков с подушками. Комната, куда мы вошли, могла похвалиться лишь низким столиком, старой железной жаровней да двумя жёсткими циновками. Нагусику вскипятил над жаровней котелок с водой и принялся заваривать чай.

Посуда, кстати, тоже знавала лучшие времена.

Я впервые видел, чтобы так готовили чай. Нагусику смешал два сорта — один жасминовый, судя по аромату, — и, пока чай настаивался, взбил бамбуковым венчиком отвар жареного, опять же судя по запаху, риса. Разлив чай по чашкам, он увенчал его получившейся пеной и присыпал пудрой раку-ка-сей [6], достав её из полотняного, завязанного шнурком мешочка.

Это заняло время, но я не торопил его, не мешал ни словом, ни действием. Мой внезапный визит был для Нагусику событием скорее пугающим, чем радостным. Следовало дать ему возможность привыкнуть к моему присутствию и собраться с мыслями.

— Вот, прошу вас.

— Превосходный напиток, — восхитился я, сделав первый глоток. — Как он называется?

— Буку-буку, «чай с пузырями».

— Вы мастер.

— Нет, мастером был мой отец. Его для чайных церемоний приглашали к королю. Я пошёл другим путём. Отцу никогда не нравилась моя страсть к оружию, он считал её вульгарной. Сыновья удались в меня, хотя мне сейчас кажется, что лучше бы они походили на своего деда.

Он разговорчив, отметил я. Зла, похоже, не держит.

— Тинэн-сан, вы позволите мне говорить со всей прямотой?

— Да, — просто ответил он.

— Я вижу, что о вас забыли, и забыли осознанно. Вас не вернули на прежнюю службу, потому что после истории с вашей дочерью и княжичем Мунэнобу вы слишком мозолили бы глаза, находясь в королевском замке. Я прав?

После недолгой паузы он кивнул.

— Вас не наказали, потому что наказание привлекло бы к вам внимание, а этого никто не хотел. Более того, вас не за что было наказывать. Вы в точности выполнили порученное вам, а остальное — не ваша вина. Похоронить в глуши и вас, и память о провалившемся преступном замысле — наилучшее решение, спору нет.