Гонец в преисподнюю, стр. 19
«Двое слуг или подручных, — сказал безликий Фудзи, — сложением похожих на борцов. Они следили, чтобы я не сбежал…»
— А вот ещё, начальник! У меня посмотрите!
Третий здоровила. Тигр, пион, волны. Чешуйчатые кольца.
— И у меня!
Четвёртый здоровила. Пятый.
— Придурки, — мрачно заметил мастер Гадзёко, заканчивая мучить меня на сегодня. — Тупые придурки. Никакого воображения! Один сделал, и все хотят точно такую же! Нет, чтобы змею, как защиту от бед! Или решительность в виде хризантемы… Богатство, бесстрашие и слабоумие!
— А что накалывают себе люди других начальников? — спросил я.
Резчик вздохнул с такой невыносимой печалью, что в другом ответе я не нуждался. След, на который я встал с великой надеждой, немедля завёл меня в тупик.
— Ждите на улице! — велел я тиграм и пионам. — Скоро буду!
И вновь обратился к резчику:
— Гадзёко-сан, мне в управу нужен мастер татуировок. Не согласитесь ли вы на эту должность?
Резчик молчал. Думал.
— Жалованье вам положат недурное, заверяю вас! Опять же, всё время сидеть в управе вам не понадобится. Если что, я могу направлять моих служащих сюда, в ваш дом.
Резчик думал. Молчал.
— Нас не слишком много, Гадзёко-сан. И вряд ли в ближайшее время станет сильно больше…
— Я в годах, — медленно произнёс старик. — Сейчас я работаю только над теми заказами, какие вызывают у меня интерес. Их мало, очень мало. Но и сил у меня мало! Простите, но я вынужден отказаться.
— Жаль, — огорчился я. — Очень жаль.
— Но я предложу вам выход из тупика. У меня есть внук. Татуировки, которые вы видели на этих безмозглых тупицах, — его работа. Внук полностью перенял моё искусство. К сожалению, у него помимо достоинств есть один недостаток.
— Какой?
— Он — внучка.
— Не понял?
— Внучка, говорю. Ну, девушка, что тут понимать! Не все хотят, чтобы наколку им делала девица. Мне стоило превеликого труда доказать людям начальника Канасуку, а также людям других начальников, что их мужская гордость не пострадает от подобного расклада.
Он ещё раз вздохнул:
— Внучке тоже пришлось потрудиться. За это время у неё сильно испортился характер. Не думаю, что кто-нибудь возьмёт её замуж.
— Я не собираюсь брать её замуж, — прервал я старика. — Я предлагаю ей работу. Что до характера… Резчик управы, где я служил до приезда на Окинаву, был ночным кошмаром в сравнении с мальчиками начальника Канасуку. Видели бы вы его шрамы!
— Шрамы? — заинтересовался мастер. — И на лице?
— Через левую глазницу. Глаз вытек, там всё заросло диким мясом.
— Я бы с ним поработал, — внезапно заявил старик. Взгляд его сверкнул, как у молодого. — Шрам через глазницу, дикое мясо? Там можно наколоть чудесный рисунок!
3 Пион и волны
Дом начальника Канасуку располагался в центре города, в квартале Цубойя, где каждая вторая лавка была посудной, а каждая первая мастерская — гончарной. По дороге я узнал, что это самый уважаемый квартал в городе, а вот это самая уважаемая улица, а это самый уважаемый дом — ну, разве что кроме королевского замка Сюри.
— Доказательства? — спросил я.
— В этом доме живёт начальник Канасуку!
— Доказательства убедительны, — согласился я. Здоровилы громогласно восхитились моим острым умом.
В дом они не пошли, оставив меня на пороге. Я постучал, услышал любезное приглашение войти, вошёл, разулся — и замер, поскольку дорогу мне преграждала коленопреклонённая служанка в темно-розовом кимоно: юная красавица, похожая на…
Ага, на цветок пиона. Богатство, значит, и успех.
— Счастлива видеть господина, — прощебетала она. — Прошу следовать за мной.
И поднялась без малейших усилий, словно восстав из воды, потекла, поплыла, заструилась по коридору. Оставив плети на стойке для оружия, я двинулся за ней.
Если снаружи было видно, что дом выстроен из камня, — к чему я до сих пор не привык на Окинаве! — то внутри меня окружало знакомое с детства дерево. Кипарис и криптомерия стенных панелей, бамбуковые решётки внутренних стен и раздвижных дверей, и конечно же, рисовая, слегка просвечивающая бумага на этих решётках. Я ожидал, что меня проведут в гостиную, но нет, служанка миновала закрытую комнату, которую я опрометчиво счёл гостиной, и свернула направо.
— Сюда, господин. Дверь отъехала в сторону.
Первым, что я увидел, была бочка с водой. Бочка стояла в углу, над водой поднимался слабый пар. Вторую служанку я увидел не сразу — он припала к полу, награждая меня земным поклоном.
— Рада видеть господина, — спела она. — Сегодня у нас счастливый день.
— Поднимитесь, прошу вас.
— Не смею.
— Поднимитесь, я смущён.
— Только с вашего разрешения.
— Я его уже дал.
Второй служанке было лет тридцать, может, больше. Впрочем, она сохранила приятные очертания тела и миловидность лица. Глубокий синий цвет её кимоно, обшитого по краям белой каймой, сразу вызывал в памяти орнамент в виде морских волн.
На языке Чистой Земли она говорила без труда, с местной напевностью. Я уже понял, что изменение высоты звука для тех, кто чаще пользуется мяукающей речью империи Тюгоку, значит больше, чем для меня, и порой и вовсе меняет смысл сказанного.
Понять-то понял, но не привык.
— Раздевайтесь, господин.
— Что?!
— До пояса. После посещения мастера Гадзёко вам следует умягчить кожу. Так корок будет гораздо меньше.
— Я…
— Садитесь сюда, пожалуйста.
— Нет, я…
— Позвольте, я помогу.
Будда Амида, оглянись! Меня взяли в плен. Дверь закрылась сама собой. Я стоял, а вот я уже сижу на плоской подушке, и кимоно падает с моих плеч, удерживаемое лишь поясом, шуршащим облаком опускается на колени и бёдра, частью ложится на пол. За ним следует и второе, нижнее кимоно. Голый по пояс, я сижу, а женщины хлопочут вокруг, восхищаясь моим телосложением и работой множества мастеров, украсивших мою тело истинными произведениями искусства. Влажная, мягкая, тёплая ткань со всей возможной деликатностью касается плоти, уязвлённой иглами и раздражённой от краски; ткань ныряет в бочку, стряхивает излишек воды обратно — и вновь приникает ко мне без малейшего трения. Пахнет корой табу-но-ки и алойным деревом шаму, хотя я не вижу, где стоят благовонные палочки. Откидывается крышка шкатулки, украшенной перламутром, в ароматы вплетается резкий запах мази — я знаю этот запах, такую мазь дал мне напоследок резчик Гадзёко! — и нежные пальчики втирают снадобье в многострадальную кожу старшего дознавателя, радующегося, что ему больше никогда не придётся менять старую татуировку на новую, надо лишь немного потерпеть, и теперь это уже навеки; боль уходит, стихает, цветок пиона благоухает с одной стороны, морские волны пенятся с другой стороны, а между ними блаженствует тигр, символ бесстрашия, разомлевший тигр, кто ещё, если не тигр…
— Вы позволите вопрос?
Это говорят не они. Это говорю я. Знали бы вы, как трудно мне было заговорить! Гору поднять, и то было бы легче!
— Всё, что угодно, господин!
— А где хозяин дома? Начальник Канасуку присоединится к нам?
— Увы, — старшая служанка опускает глаза, трепеща длинными ресницами. — Господин Канасуку в отъезде.
— Как? Где? Почему?!
— Скоро начнётся сезон дождей, — объясняют морские волны. — Господин Канасуку страдает сухотами, влажный климат в Нахе и без того вреден для него, а в сезон дождей вреден вдвойне.
— При болезни кеккаку [8], — подхватывает пион, — лекари советуют больным в конце весны перебираться в горы, если есть такая возможность. Господин Канасуку сейчас пребывает на горе Дайсэкирин…
— …в храме богини Кикоэ-огими. Это на севере острова…
— Он вернётся через полтора месяца и сочтёт честью лично…
— …оказать вам уважение.
— Вы давно служите у начальника Канасуку?
— Давно ли? — морские волны задумываются, замедляют движение. — Вот уже двенадцать лет я верно служу господину Канасуку в качестве его жены.