Гонец в преисподнюю, стр. 18
Запах рыбного рынка проникал даже сюда, в дом. Резчика это не смущало, я терпел. Я много чего терпел, запах был не самым тяжёлым испытанием.
Вскоре и зазвучали грубые голоса.
— Дракон! — восхитился первый. — Власть и мудрость!
— Карп! — вмешался второй. — Отвага и стойкость!
— О-о! — простонал третий. — Какой глубокомысленный переход!
— Отвага принесла власть, а стойкость — мудрость!
Резчик не обращал на комментарии внимания, словно оглох. Появление обладателей грубых голосов в своём доме он воспринял с полнейшим равнодушием, достойным монаха школы дзен, из чего я сделал вывод, что эти люди мастеру знакомы, бывали здесь не раз и опасности не представляют.
— Что вам надо? — спросил я без особой вежливости. — Кто вы такие?
— Начальник! — льстиво откликнулся первый. — Мы принесли подарки!
— От кого?
— От начальника Канасуку! Все знают начальника Канасуку!
— Я не знаю, — сказал я.
И пожал бы плечами, если бы мог.
— Игорные дома, — уведомил меня резчик, причиняя особенно острую боль между лопатками. — В Нахе, частично в Сюри, а также на ближайших почтовых станциях. Мальчики господина Канасуку — мои постоянные клиенты.
Со мной мастер говорил на языке Чистой Земли с той минуты, как я обратился к нему на этом языке. Мальчики начальника Канасуку поступили точно так же, хотя я к ним не обращался. Вне сомнений, они отлично знали, кто я и откуда. Одежду, украшенную журавлём, я снял и аккуратно сложил на лаковый столик в углу комнаты, но это не помешало мальчикам верно оценить ситуацию.
В журавлях они не нуждались.
— Начальник Канасуку приглашает вас в гости, — объявил первый грубый. — Соблаговолите посетить! Почему нет, подумал я.
В Акаяме, да и по всей Чистой Земле игорные дома были запрещены отдельным распоряжением правительства — и процветали во множестве. Закрывали их только в том случае, если начальники, ведавшие азартными играми, забывали делиться с местными властями. Иногда власти даже не утруждали себя закрытием — просто новый, менее жадный начальник сменял старого, отправленного в ссылку вместе со всей семьёй, и дело вновь процветало.
Братство, которое открывало повсеместно такие дома, а также поставляло туда бросальщиков костей и охрану, называлось бакуто. Это были бродячие игроки, чаще всего ронины, лишённые хозяина, а значит, и средств к существованию. Они быстро поняли, что к чему, сбились в стаю — и помимо прибыли, какую давала организация игр, занялись ростовщичеством и выбиванием денег из должников.
Их цветные татуировки имели дурную славу. Такая слава лишь усиливалась новым названием братства, мало-помалу вытеснявшим прежнее: якудза, то есть «бесполезная вещь». Это был вызов, плевок в лицо всей возможной благопристойности. Слово означало комбинацию «восемь-девять-три», в сумме двадцать, — самую проигрышную в игре ойтё-кабу. Изгои называли себя бесполезными, гордясь презрением к законам общества, и эта надменная гордость рождала в окружающих страх.
Правительственные чиновники не ограничивались взятками от бакуто. При необходимости они не гнушались обращаться к ним за помощью. Так, строительные инспектора в Эдо, испытав нехватку рабочих рук во время прокладки дорог и ремонта каменных стен замка, предложили самураю Бандзуйину Тёбэю, одному из главарей бакуто, заняться наймом строителей. Тёбэй, не долго думая, согнал на стройки всех должников, проигравшихся в пух и прах, а их жалованье инспекция передавала тому же Тёбэю в погашение долга и процентов по нему.
Отработав долг, вчерашний должник мог продолжить работать — жалованье теперь доставалось ему, за вычетом пятой части, уходившей Тёбэю за услуги по трудоустройству. Позднее Тёбэя, заманив его к себе в гости, прикончил главарь конкурирующей банды Мидзуно Дзюродзаэмон — сперва хорошенько ошпарил в ванне кипятком, а затем велел подручным сперва изрубить Тёбея стальными мечами, но не убивать до конца, и в финале пронзил копьём сердце несчастного.
Да, прикончил. У каждого свои странности, и бандиты — не исключение.
В итоге душа Дзюродзаэмона сошла в ад, удовлетворённая свершённым насилием, а Бандзуйин Тёбэй воскрес в теле своего убийцы. Он доложил, куда следует, о фуккацу, получил грамоту столичной службы Карпа-и-Дракона на имя Дзюродзаэмона-второго, объединил две банды в одну, подписал новые контракты с правительством и процветал на стезе организованной преступности до глубокой старости, умерев в окружении рыдающих правнуков и хозяев игорных домов. Если верить популярной пьесе театра Кабуки, Дзюродзаэмон-второй часто говаривал про того, чьё тело носил:
«Да он изрубил меня, словно карпа на разделочной доске!»
2 Богатство, бесстрашие и слабоумие
Образ изрубленного карпа, скажем прямо, не улучшил моего настроения. С другой стороны, вряд ли начальник Канасуку приглашал меня в гости ради жестокого убийства. Как уроженец Окинавы, он, вероятно, мог бы это сделать без фуккацу, но зачем? Самый бездарный — ну хорошо, самый оригинальный драматург не рискнул бы на такой неожиданный поворот сюжета.
Если я и был карпом на разделочной доске, то в поварах ходил старый резчик Гадзёко.
— Обождите, пока Гадзёко-сан не закончит, — велел я. — Потом отведёте меня к господину Канасуку.
— Я сегодня не закончу, — резчик вонзил мне в плечо щётку, изготовленную из чистого адова пламени. — Тут ещё пять-шесть сеансов. Вернётесь домой, снимете повязку и сразу помойтесь тёплой водой.
— Бочка, — пообещал первый грубый голос. — В доме начальника Канасуку вас будет ждать целая бочка тёплой воды.
— Бочку не надо, — осадил его резчик. — Господин…
— Торюмон Рэйден, — напомнил я.
— Господин Торюмон, промокните мою работу мягкой влажной тканью. Только осторожно, тереть нельзя! Я дам вам мазь, пусть кто-нибудь смажет вам спину.
— Две шкатулки с мазью, — заверил первый грубый. — Три! В доме начальника Канасуку вас ждёт гора мази и нежные усердные служанки, готовые промокать и мазать, сколько понадобится.
— Мы знаем! — подпел второй грубый. — Мы тоже ходим к мастеру Гадзёко!
— Если появятся отёки, — продолжил резчик, — а они появятся…
— Мазь! — вскричали сразу трое. — Дважды в день ваша драгоценная мазь, мастер! И корки не сдирать, мы помним!
— Не сдирать и не расчёсывать!
— Вот я как-то содрал, дурень…
— Я тоже помню, — прервал я их, слыша, что и мой голос огрубел. — Не первый раз делаю. Перестаньте орать у меня над ухом!
— Не первый, — подтвердил старик. — Третий, что ли?
И сверчок застрекотал, зашёлся мелким дробным смешком.
— Ждите на улице, — повторил я. — Потом проводите…
И замолчал. Странная мысль посетила меня.
— Дракон — власть и мудрость, — вслух повторил я. — Карп — отвага и стойкость! А что значит тигр?
— Бесстрашие, начальник! — отозвался первый грубый.
— А пион? Распустившийся пион?
— Богатство, начальник!
— Богатство и успех! — поправил резчик. — Вот же дурачьё!
— Начальник, смотрите!
Первый грубый голос выбежал вперёд и превратился в кряжистого здоровилу, одетого в полосатое кимоно. Впрочем, кимоно слетело с его плеч, как листья, подхваченные ветром, слетают осенью с дерева, — и верхнее, в полоску, и нижнее, однотонно-коричневое — обнажив мускулистый торс борца. Здоровила выпятил грудь, но его грудь меня не интересовала.
Меня интересовало другое: на левой груди мужчины скалился тигр, на правой распускался тёмно-розовый цветок пиона. Всё это происходило на фоне орнамента, выполненного в виде чередования завитков морских волн.
Из моря, выполненного чёрной, синей и белой тушью, выглядывали чешуйчатые драконьи кольца. Морды дракона я не видел — полагаю, она была на спине.
«Дракон, тигры, — сказал безликий Фудзи, вспоминая татуировки тех, кто держал его в плену. — Волны моря. Распустившийся пион…»
— А вот ещё, начальник! Свеженькая!
Второй здоровила был точной копией первого. Его пион, тигр и волны ничем не отличались от изображений, какие я уже успел увидеть. И кольца дракона такие же.