Девятая жизнь Кота-Императора (СИ), стр. 25

Сидела белая кошечка с очень роскошной шерстью.

Глава 9

Ладно, хрен с этим стариком, думаю с барьером и сам справлюсь.

— Подожди здесь, — сказал я Лизе.

Возвращаюсь домой, беру листок, ручку, и кривыми пальчиками зарисовываю схемы барьеров. Ну, вроде получилось. Молитву и так сам нарисую.

Затем взял свечки и остатки голубиных перьев. На всякий. Может и его проведу.

Кота так и не нашёл, без понятия где он там шляется в МОИХ пушистых штанишках. Да и чёрт с ним! Отдохну хоть от ворчания. Авось и полакать нормально смогу.

Возвращаюсь. Лиза уже как-то умудрилась раздать несколько газет, и кармашек её пиджачка заметно набух.

— А тебя не грабят? — киваю на него.

— Не, бандиты же следят за газетниками. Деньги с них берут! А я на газетников работаю. Вооот. Не трогают.

— Ну… хоть какой-то плюс от бандитов, — вздыхаю, — Ладно, веди. Где ты там живёшь.

И я выхожу, закрывая за собой ворота. Ещё раз бросаю взгляд на этот позорный девиз с капустой и, хмыкнув, наконец впервые покидаю территорию дома.

Первые шаги я видел ровно то, что видел через прутья. Бывшие господские особняки, потемневшие от копоти, пустые каретники. У некоторых было заметно больше денег, и дома ухоженнее, но в целом вся улица — отражение нашей семьи.

Некогда на вершине, ныне увядающие.

И попытка сохранить благородство всеми силами. В этом всё современное общество — что в магии, что в достатке.

Дальше улица шла под уклон, к воде… и с каждым кварталом всё меняется.

Мостовая портится: ровная брусчатка сменяется выбитым булыжником, лужами, грязью, что не просыхает. Дома жмутся теснее, становятся ниже и беднее; лепнина исчезает, окна мельчают, появляются лавки в первых этажах, вывески, бельё на верёвках через улицу. Запахи густеют: к углю и сырости, — к которым, честно сказать, я уже привык, ибо жжётся уголь и идёт дождь здесь ПОСТОЯННО, — добавляется рыба, помои, дым дешёвого очага, вонь сточной канавы.

Вдалеке я видел воду и корабли на ней. Доки. Да, мы же портовая столица, точно.

«А моя улица, значит, раньше была для богатых торговцев и всех связанных с морем…», — понимаю я.

— Лиз, а где живут богатеи?

— На Терновой Улице!

— Дай догадаюсь… она далеко, да?

— Ага! Богатеи все туда переехали. Но вы-ж должны это знать, вы же тут живёте. И побольше меня… — хмурится она.

— Болезнь память подбила, — улыбаюсь и стучу по виску.

Ну да, понятно. Все, кто мог — уехали подальше от растущей бедноты из доков, хотя состояние на них и построили. История стара как мир.

Так мы окончательно зашли в другой район. И не только по названию, что висят на фонарях и вывесках у дорог, но и по достатку. Это прям очевидно. И не столько по домам… сколько по людям.

Народу больше и он грубее: работницы в шалях, докеры, чумазые дети, разносчики, пьяный у стены, старуха с корзиной. Звук: крики торговцев, детский рёв, лязг, где-то ругань, цокот ломовой лошади, тянущей уголь.

Но меня поразило ещё одно. Очень поразило.

Я этого никак не ожидал.

— О, Леонард! — крикнул мне какой-то здоровый пьянчужка в докерской кепке, старом жилете и без одного сапога, — Уже лучше⁈ Ха-а-а, а это я за твоё здоровье пил!

— А… ага. Лучше, — криво улыбаюсь, не понимая любезности.

Но это не закончилось!

— Оу, господин Эшкрофт! Давно не видели вас! С выздоровлением?

— М-м… мхм, — начал я повторять за Амелией.

Подошли к, судя по всему, вояке с огнестрельным длинным оружием за плечом.

— Здравия, господин Эшкрофт!

— Ага… спасибо.

Подошла бедная бабуля в рваной шали и с корзинкой. Прищурилась, вгляделась.

— Ой, Лео, миленький, ты? Давеча не видела. Хочешь сырку?

— О, давайте! — а тут нос воротить не стал и тут же схрумкал кусочек протянутого сыра, — Спасибо!

— Да ладно. Тебе спасибо, — улыбается она.

А Лиза… не реагировала вообще. Она даже не обращала внимания, даже не останавливалась! Только кусочек сыра съела, когда и ей предложили.

И я совершенно не понимаю, что происходит.

— Лиз. А почему… все ко мне так хорошо относятся? — решаю я не ходить вокруг да около.

— М? — непонимающе оборачивается она, жуя сыр, — Вас все любят. Семью вашу. Я тогда малявкой была, сама не видела, но когда богатеи начали сваливать и всех кинули — вы остались! Вы тогда были сильно богаче. И вы нам помогали! Многие живы из-за вас –вы нас подкармливали, укрывали. Сначала дедушка ваш, а когда вы подросли — и вы тоже, — отворачивается она, — Вы хороший. Я же не просто так про Живого… кхм, того самого сказала. Я же не глу-па-я!

Я невольно остановился, глядя в спину шагающей с газетами девочке. Звуки чуть пропали. Мысли заполонили голову.

Медленно подняв руку, я посмотрел на ладонь. На лица людей вокруг. И на повальную дружелюбность всех, кто на меня смотрел, несмотря на то, что друг друга они ненавидят.

И тёплая улыбка сама расцвела на моём лице.

«Леонард Эшкрофт… неужели следуя за твоей историей, я и сам захочу тебя вернуть?», — сжимаю кулак, поднимая взгляд на бедноту вокруг, — «Будет иронично».

И мы пошли дальше, только теперь на душе у меня было тепло.

Чем ниже мы спускались, тем темнее и теснее становилось: улица сужается в переулок, солнце не достаёт до земли, между стенами вечные сумерки.

— Пришли!

Мы встали перед зданием, по внешнему виду которого я заранее догадался, что это так называемый доходный дом — принадлежит одному человеку и сдаётся по кускам.

Это было высокое закопчённое кирпичное здание во дворе-колодце, куда почти не проникает свет. Бельё висело на верёвках, а посреди двора царствовала не детская площадочка, а… лужа.

Ну, тоже ожидаемо.

На весь двор была одна общая водокачка, и даже сейчас там стояла очередь с вёдрами. Про туалет даже уточнять не хочу.

— Захооодим! — с трудом открывает Лиза проржавевшую дверь.

Лестничный пролёт вёл по этажам, где находились ещё коридоры, а уже в них двери. Это что… просто комнаты?

Да. Лиза живёт с семьёй в одной мелкой комнате посреди смердящего муравейника.

Тёмная лестница, стёртые ступени, пахнет капустой, сыростью, мочой, а стены в потёках, штукатурка обвалилась.

— Ой, осторожнее! — вдруг опомнилась Лиза, — А то у нас тут грязно везде… а у вас такая одежда красивая…

— Не переживай, мне плевать на одежду, — улыбаюсь.

— Вхух.

Мы поднялись на самый верх — буквально последний этаж под крышей. Логика была понятна без объяснений — чем выше, тем дешевле и холоднее. По пару изо рта стало всё понятно.

Представьте⁈ Дети живут в месте, где от холода идёт ПАР! И это в их же доме!

— Вот наша комнатка! — торжественно открывает она дверь ключиком, — Вот тут я сплю!

Первое что вижу — кровать и матрас на полу. Лиза указывала на кровать, так что полагаю, её брат спит на полу? Размер комнаты, конечно, как у коморки. Хлама почти не было, как и мусора — ценное продали, за порядком следят.

Но при этом, при всей нищете: порог выскоблен добела, единственная кастрюля начищена, газеты сложены ровно. Кто-то здесь держится из последних сил, чтобы не скатиться в грязь окончательно.

— За порядком следите? — решил подметить я, — Молодцы.

— Ага! Братик заставляет… хотя и правильно, наверное…

«Интересно посмотреть на её брата. Старший, полагаю? И при этом уже знаю, что может своровать», — смотрю на его матрас.

— И говоришь, тут тебя что-то беспокоит? — оглядываюсь.

— Да! Будто трогают ночью… — притихла она, — Но… брата нет. Только меня. А когда притворяюсь, что сплю, то перестают! Будто специально… А засыпаю, так сразу… — она поникла, — Сплю плохо… домой уже не хочу возвращаться…

Я внимательно её слушал.

По какой-то причине мир стал куда более манящим и доступным для демонов, и даже без понятия почему. Раньше одержимость и демоны были особым случаем, а тут доппельгангер ворует ЛИЦО охотника и ЗАХОДИТ В ДОМ! Как вообще так вышло?